Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

обидной горячности, между прочим, – а подол халата мокрехонек. Больше того: в сумке его я узрел змеиную шкуру, каковую прежде приметил у другой особы… у другой… Оная особа и привела меня к тому шалашу с его секретным знаком. Сложи два и два. Он просто скрывает свои взгляды на небезопасный предмет. Отсюда и отлучки, и костры, и знаки. Теперь второе. Давеча я полагал, что меж ним и Алевтиной Васильной присутствовало нечто недозволенное…

– Ни в коей мере! Тина любила меня одного! Знал бы ты… – Антон яростно вскинул брови, поднял руку, готовый обрушиться с негодованием и бранью.

– Прошу тебя, не кипятись и не спорь, – властно продолжил художник, не давая тому перечить. – Когда речь заходит об убийстве, надлежит требушить все без исключений. Так вот. Я полагал, что между ними есть тайные сношения, что… Ты понял, о чем я. И оное лучше похоронить, нежели обнародовать. Кабы не поведанное тобою сейчас, не сватовские цели его, я бы еще мог подумать, что одно другому не помеха, то бишь можно исповедовать огнепоклонство и иметь преступные намерения в отношении Алевтины Васильны, дабы избежать огласки. Но теперь – нет. Ты не чужой ему человек, он тщится назвать тебя вскоре братом. Замышлял бы зло – приискал бы и иной случай, безопасный для тебя и для всего Заусольского… Нет, не он. Твои же доводы вовсе смешны. Стань Алевтина Васильна тебе венчанной супругой, не усилится ли тем влияние самого Алихана, паче быть ему зятем правильным и преданным фамильному делу?

– Как все просто у тебя, я и не думал, не прикладывал одно к другому, – огорчился Антон, еще не принимая на веру, но уже чуя, что опять его поправляют немилосердно, что хорошей отметки за урок не видать, как грибов в засуху.

– А тут и не может быть сложного.

Флоренций хотел вставить, вообще-де не похоже, чтобы Антон о чем-то думал, но посчитал, что тому достаточно печалей и без его сверхурочных едкостей.

– Видишь ли, понапрасну оговоренного тобой Алихана вряд ли следует причислять к сорвиголовому разряду. Сперва мне поверилось, что из-за дикаря он мог ополчиться, а когда пришел с одними лишь словами – не с ножом и не с пистолем – ругаться за твои недалекие речи, то сразу разуверилось в оном. Кто за слово убить горазд, тебе бы тоже не спустил обиды и мне заодно – за то, что слушал тебя. Нет, никакой он не дикарь и не душегубец…

– Но кто же, кто же тогда? – Елизаров быстро, слишком быстро распростился со своей идеей, кажется, он всерьез и не зажигался ею, не горел: подначился, помаялся тлением и затух.

– А тебе не приходило в голову, что у Колюгов имелись недоброжелатели из прошлых лет? С тобой Алевтина Васильна чем-нибудь делилась?

– Про что? Про кого?

– Про неких господ, с кем у них водились нелады и кто нынче пребывает окрест.

– Н-не упомню… Делиться-то да, говорила, но ничего путного. Или я не затвердил. Вот если бы она тебе рассказала…

Художник молча с ним согласился: да, вышло бы в разы лучше, порасспрашивай он сам ее в бытность на земле обольстительной белокурой сударыней. Теперь же поздно.

– Но ты все же повспоминай. Досуга у тебя много, так что перебирай речи, взгляды, жесты, иные детали. И не только ее самой, но и тех, с кем она сношалась у тебя на глазах. Из мелочи может вылупиться отгадка.

– Ты скажи, про кого наверняка вспоминать. Много было хоть разговоров, хоть сношений.

– Про всех. Покамест не зрю, про кого именно. Для злодеяния нужна настоянная годами вражда либо страсть. Старые счеты могут сводить старые знакомцы.

– А почему же ты думаешь, что это старые счеты? Почему не разбойники?

– Про разбойников я тебе уже толковал. А старые счеты – понеже новых у Алевтины Васильны составиться не успелось.

Антон надолго задумался, допивая до дна стакан с водой. Флоренций молчал. Матримониальная предприимчивость покойной могла породить не одного недоброжелателя, а множество. Надлежит всех перебрать, досмотреть… Надо же выручать Антошку, хоть и дурень он, и шалопай, и никудышный совсем расследователь.

– А я знаю, кто точно мог рассчитаться с бедненькой Тиной, – вдруг выпалил дурень и шалопай. – Это брат ее, Алексей. Он за опороченное имя наказал сестрицу. Точно он. Больше некому.

Глава 12

…И вскоре все получилось: дряхлый седоусый мастер отдал ему подвеску. Красотой она затмевала прежние серьги, хоть в тех было две жемчужины – две, а не одна. Остатков его жалованья не хватило, чтобы оправить в серебро, пришлось занять, ибо не желал он пускать на сие те нечистые деньги.

Про них отдельный разговор, их еще отмаливать ночами без сна, снявши апостольник драгоценный. Он их копил в отдельной котомке, в сундучке под образами. Вроде очищались, да разве ж от такого очиститься? Он против воли ими замарался, но без них его заводику, его мечте, всей его России не встать с карачек. Без этих невеликих денег он даже печь не построит. А без печи заводу не быть, а без завода – фратернии, без фратернии, без многих в том роде – всей державе так и стоять по колено в пашне, не выбраться ей. Перестроить, подковать, настегать, чтобы выпрыгнула, заторопилась, полетела вскачь, обгоняя спесивых европейских соседей, – вот его великая цель. Стряхнуть перхоть с могучего тела Отечества своего, очистить его от репьев и струпьев, накормить досыта, чтобы заиграли мускулы. Для такого не жаль ничего – даже (прости, Господи, и святитель Спиридон иже с ним!) белейшего апостольника.

С деньгами получилось занятно. Она давно умела и промышляла помаленьку, он же ей требовался для заметания следов. Она все ему вывалила, сама же и обстряпала. Откуда у ней это… эти… он не спрашивал, но догадывался. Почему именно его избрала? Ответила, мол, видит, что ему для благой цели, и от него отказу не встретит, и не разболтает он-де, и не продаст. В первый раз он ужаснулся, вспылил, но не обругал ее и не продал. Да, не продал, как она и узрела внутренним своим оком. По зрелом же размышлении подался к ней вдругорядь, а она сама навстречу – тут как тут. О ту пору сговор меж ними и состоялся, хоть претило ему – еще как претило: до горечи, до скрежета зубовного! – а все ж позволил совратить себя, понеже заводик и фратерния важнее. Пуще всего – благо всероссийское.

Тем промыслом, непутевыми теми деньгами он и стакнулся с ремесленной братией.