Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

где леса пореже, а луга пообширнее. Как раз ударил мороз, снег сделался рассыпчатым, как просеянная мука, а копыта звенели гулко и искрами дарили диамантовыми. Простор раскрылся ему сразу за излучиной – белейшая нетронутость, непорочность. Ее мягоньким пушистым валиком окаймлял заиндевелый лес, весь в легкой дымке, оттого будто зачарованный. Река холодила взор каменной голубизною льдов, те кое-где наползали друг на друга и ломались, торчали битым хрусталем, огромной расколотой вазой, куда невидимая великанша ставила срезанные букеты размером с ветвистые дубы, вязы, сосны. Никого. Только пар от лошадиной морды и тоненькая метелочка заячьих следов: целое семейство ушастых тут спасалось бегом и, надо надеяться, спаслось. А сверху млечный блин, и свет от него такой безыскусный, такой всамделишный… И тишина на весь мир, самая честная тишина, когда ни птиц, ни скрипов ветряных, ни шороха.

Он остановил коня тоже без слов – не хотелось рушить сего неправдоподобного царства, где нет больше господ и слуг, кроме него одного. И уместное, точное сравнение подвернулось сразу же, даже не искал и не звал, вообще не облекал обуздавшее его ни в какие слова. Он одинок в миру как здесь, как наедине с этой зимой и с этой землей. Ему не под силу преодолеть эту пустоту, залатать эту брешь. Нужны соратники, нужны сподвижники. Будь их здесь тьма, от голосов лопнула бы тишина и самый заснеженный луг наполнился бы топотом, гомоном, жизнью. А так…

Вспомнился тут его апостольник. Разве не такой же он белейший, как и окрестность без единого пятнышка, без единой закорючки? А что будет, женись он? Не предаст ли свою стезю, не превратится ли в обычного злодеятеля, корыстолюбца? Как оберечься? Кому молиться? Тут пришлось вытащить из-за пазухи, из потайного карманчика, завернутый в платок подарочек – две жемчужные серьги. Кунья рукавица опустилась на седло, легла выпотрошенной дичью. На ладонь – замерзшую, не слушавшуюся его ладонь – выкатились две прелести и сразу разбили весь морок. Черные на всем огромном белом пространстве, словно два черных глаза на лике белого зимнего дня. Черные – как тайна, как жирная унавоженная пашня, как свернувшаяся кровь на бойне, как бальное платье сочной вдовицы. Жемчужины жили, даже пахли чем-то земным, белизна же звала окунуться в мир грез без ароматов и звуков. Он погладил серьги окоченевшим пальцем, и тут – о святой Спиридон! – рукавица не удержалась, вроде куница не убита насмерть и не выпотрошена, вроде не тушка еще, всего-то подранок набрался сил да выпрыгнул, убежал. Он дернулся за ней, и жемчуга тоже дернулись, подпрыгнули на сухой, замерзшей до деревянности ладони. Они укатились под копыта одна за другой – поистине сестры, что не желали расставаться. А он… Что же ему оставалось делать, кроме как корить себя и судьбу свою?

Конечно, потом были розыски изо всех сил, изо всей мочи: по локоть в снегу, а кисти уже и не свои, чужие, он их не чувствовал. И Господь сжалился: одну удалось найти. Но вторая осталась в жертву ненасытному богу холода, тому злому существу, коему поклонялись глупые древние человеки, когда еще над ними не воссияло светило истинной веры. И даже до сумерек он ползал по снегу, плакал, клял себя купно с косорукостью своей, неуклюжестью, нелепостью, клял и плакал, даже рвал власы. Изгадил же похуже овина луг зачарованный в нетронутости его. А потом окстился и подумал: что же он клянет и плачет? Ради чего? Ради жемчуга? Одного, не двух. Это ведь все равно что клясть свою бессмертную душу из-за необретенного злата-серебра. Эх, дурень он, и апостольник выдан ему прежде срока, не заслужен им еще тот апостольник. Пусть же будет жертва, если Господом то суждено. В остальном же пусть поспешествует.

Зато на пути домой, уж в сумерках, когда мороз достиг своей крайней, жесточайшей ипостаси, в благодарность за все, что днесь претерпел, было ему явлено открытие. Само пришло, он про то совсем не размышлял, отвлекся страданиями по утерянной сережке. Словно кто тронул за плечо и сказал: вот ты одинок, как колышек, забытый на просторном забеленном лугу, как окоченевший труп, как слабая ворсинка с предательницы-рукавицы. А мог быть со сподвижниками, и тогда ничего бы не посеял, не раззявил бы рта, а посеял бы, так всем скопом быстро сыскали б и вернули б назад. Что же ты медлишь? Почему не собираешь вкруг себя украшенных апостольниками людей, не обучаешь, не открываешь их залепленные ложью глаза?

И он прозрел. Надо, надо расставлять тенета да заманивать туда не протухших еще, не испорченных вконец. Он положит начало новому племени – добродетельному. Тут и положит, в лесах много ничейных владений, никто не погонит взашей. И будет им имя фратерния, то бишь братство, но никакой не иноземный Город Солнца[4], а здешнее, православное, родное. Гнездо они совьют и будут там жить праведно всем наперекор. Без кнутов, без крепости, без господ и слуг – равными, как апостолы у престола Его. Так все и станут апостолами, все до единого, самого маленького. Ведь тот мальчишка, кого лупцевал елизаровский бурмистр, после приходил к нему, благодарил за заступничество, жалился, мамка-де померла. И он денежку дал маленькую, по головке погладил, а боле ничем не помог. А малец так смотрел на него, так смотрел во все глаза… И после еще – тот несчастный юродивый солдатик. Тоже приходил и тоже что-то мямлил. Но некуда было о ту пору ему и самому голову преклонить, нечем кормиться. Куда ж с ними-то, кто зрит в нем опору и защиту?

А днесь будет. Точно будет, о том открытие и сделалось. Они образуют полезный союз, сиречь полезную фратернию. Точно: не скит и не артель. Потому как в скиту жить означает от мира отвернуться, в артели же содержится только рабочий люд: кто не сдюжит, того взашей. Их же фратерния станет всем примером: каждый возымеет право на то, что ему потребно, и каждый отдаст то, на что способен. Тем и улучшится Россия, а что может быть важнее?

Теперь же пора проговорить самое серьезное, для себя одного проговорить, чтобы после уж не отступаться. Об этом много уже им размышлялось, много времени потрачено… Препятствие непреодолимое вот каково: чтобы сделать краше людское стадо, нужны деньги, без них не обойтись ни в каком начинании. Оголодав, даже самые преданные сторонники покинут его. Так нельзя же дозволять им голодовать! Они не разленятся и побираться не станут. И земля их не прокормит, много уж претерпела та