Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

Так и познакомились, а после он уж не помнит, как все закрутилось, заворожилось, зацвело посреди зимы пышными рододендронами и орхидеями. Одним словом, к Рождеству он сделался болен ею, влюблен безумно и беззаветно, влюблен до последней капельки крови в своем обширном праведностью сердце, так влюблен, что даже готов был апостольник свой белый с головы сорвать и топтать ногами, если она повелела бы, или хотя бы намекнула, или попросила одною бровью тончайшей, прелестнейшей. Впрочем, он знал, что она чиста душой и не помышляет покуситься на его добродетели, как и на его… Неважно! Все это неважно и никогда не становилось важным меж ними… Это тогда он думал, что очарован, на самом же деле злодейски околдованным пребывал и не догадывался, что более уж не живет, не действует, а просто трепыхается в ее сетях.

Первый намек она сама подала, он бы не посмел. Он, надо сказать, преследовал ее весьма неуклюже, да что там неуклюже – просто топорно лез поперек ее тропы, куда бы она ни заявилась. Как раз начались приемы по поводу Рождества, все дома настежь, везде угощения, Святки, хороводы. Они сталкивались едва не каждый день. И не имелось надобности так часто сталкиваться, если бы он к тому не стремился всем нутром. Точно, могло бы и обойтись… Да не могло! Никак не могло, когда у него такая великая любовь.

Теперь уже казалось, что он толком не продумал, а тогда – что все продумано до мелочей. Он один, и обзавестись опорой – крайняя необходимость. Чтобы вместе они старательствовали на ниве улучшения, очищения человечьего стада от грехов, ото лжи, от суеты никчемной. Это ведь просто: жить по заповедям и не гнушаться помогать ближним своим. Из сего проистекает такой простой и нужный предмет, как счастье. А что еще потребно? За чем еще охотиться, как не за ним, желанным? Одному тяжко, вместе же сподручнее. А потом и еще найдутся сподвижники. Так всегда у праведников – ученики, последователи, причащенные. Так и у святителя Спиридона. Да у самого Иисуса точно так же. Нужен, крайне нужен ближний круг, и начинать строительство его надо с самого важного – надев нерушимые брачные оковы.

Он признался тайком, на третьем ли, четвертом ли нечаянном свидании, тогда еще свечи горели в чьей-то усадьбе, нещадно коптя. И хозяйка их все тушила, а новые приносила из кладовой и зажигала на месте прежних, а эти коптили не меньше тех, и снова, и снова… Алевтина же в сиреневом атласе – все одно что царица ханаанская. Чудо как хороша! И глаза – ее великолепные сверкающие не глаза, а очи в глубочайших глазницах! Ах, если бы обнять ее единый раз да губами прижаться к губам, вдохнуть в себя ее всю без остатка – можно потом и умирать.

Это тогда он думал, что можно, на самом же деле вовсе нельзя, конечно, не для того ему апостольник белейший на голову надет.

Одним словом, тем же вечером и состоялось объяснение в чьих-то потемках у бархатных портьер, где тускло и грязно и даже смрадным душком несет из людской. Зачем он выбрал это место? Да потому что не утерпел. И к чему терпеть, когда все ясно: она для него создана, и более не мнится счастья ни с кем… Зря… Не стоило так – без спросу, без букета, без свах… Алевтина его так искоса обсмотрела, не ответила, но и не прогнала. Только, уже совсем готовая отвернуться и уйти, раствориться, молвила: «Вы горячиться изволите, надо побеседовать в ином месте и основательнее».

Сумбурно все тогда случилось, она права, но он страшился, что кто-нибудь проворный перехватит ее тем часом, меж тех же коптящих свечей. В поспешности и крылась его ошибка, в ней одной, в том неаккуратном обстоятельстве, что с приема можно улизнуть без ответа, восприняв все как шутку очередного ряженого.

После он, конечно, сделал визит, и она с милой непосредственностью – нет, не отказала! – только велела подождать. Она обширно расспрашивала и даже записывала в свою чудесную перламутровую книжечку, ее интересовало многое – почти все, но только не его душа и не его страсть. В беседе у нее обнаружились большой вкус и разборчивость, вроде шутливый разговор, а с дальним прицелом. Не то чтобы заказы, а обсуждения с намеками. Не просьбы и вмешательства в его свободы, а все больше про женское: про платья и праздничные блюда, но такие и без ответа оставить невозможно. И разглагольствовала она с таким тонким юмором и проницательностью, что вовсе сбила его с толку и не позволила взять с себя слова бесповоротного, твердого. Трудные вопросы подняла обворожительная Алевтина Васильна, и ему пришлось отступить на передышку, подготовиться. Так и стало результатом того разговора, что они умолчали о важном, о том, что имело место подле чужих портьер в свечном чаду. Не назвали это положенным названием. Он не знал, можно ли им видеться неурочно, по каждой маленькой прихоти его разбушевавшейся влюбленности, когда он часу не мог без нее, даже минуты не мог. Она не ответила доброжелательным кивком и не велела удалиться. Нет, все же лучше бы со свахами, как другие, но не в его, увы, не в его сиротствующем положении…

Этой зимой он вовсе ополоумел от любви, так что даже забросил печься об апостольнике своем, о догмах, что единственно поддерживали во время его душевных смут. Всем завладела Алевтина, все подчинила себе, царица, королевна, дева-лебедь. А если посмотреть с сегодняшнего несчастливого дня – зря все это, совершенно напрасно. И потом еще глупость несусветная: подарил украшение с черной жемчужиной. Покойница мать носила чудные серьги, в каждом ушке по прелестной смородиновой ягодке. Никаких золотых либо серебряных скреп, одна лишь жемчужина на тонкой цепочке. По матушкиной кончине серьги у него хранились, да, у него, не у батюшки и не у теток. Он надумал подарить их Тине предсвадебным подарком. Казалось, прими их она, и больше не будет недосказанностей, обидных умолчаний, шуток и прочая, прочая. Ведь как у нас: подарок жениха – это подарок одного лишь жениха, больше никого. Принять – все равно что отдать взамен руку и сердце. Тут и случилась самая вторая беда. По дороге к ней, к голубушке, вздумалось полюбоваться сокровищем, его чистым перламутровым свечением. Он тогда ехал издалека – выторговал хорошую цену на новый тес для крыши, – из-за Трубежа, с той стороны,