Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

с государем нашим императором. В то время Митрошин числился подпоручиком в артиллерии, мундиром своим дорожил, науку военную изучал с прилежанием, но отличиться привелось не на поле сражения, а в собственном лагере.

По соседству с приютившей русских лощиной располагалось убогое рыбацкое поселение. Людей наперечет, здоровых мужей вовсе нет, старики да недолетки выменивали на местные лакомства нехитрый солдатский быт. Никто в их сторону не думал, ни в чем не подозревал. Игнат же завел среди чумазых пацанят одного нелюбимого, вечно придирался к тому, гнал взашей. Ему не нравилось лицо, вернее, выражение того большеглазого бронзового лица. Малец все норовил пробраться тишком, что-нибудь умыкнуть, умел смешить без слов, все льнул к пушкарям, будто желая научиться их грозному ремеслу. Если уж совсем начистоту, то Митрошин недолюбливал всех иноверцев скопом, но именно этот виделся отпетым шельмецом, хоть и без явной причины. Как оказалось, не зря виделся и не зря недолюбливал: мелкие пакостники не попусту глазели, а доносили своим. Ночной же порой вдоль берега к убогому селению пробирались уже лазутчики самого недобропорядочного толка: и взрослее, и зубастее. Так вышло, что Игнату стукнуло выследить того мальчишку по поводу порушенной лагерной ограды, допросить с пристрастием, не они ли сломали и зачем. Он не сомневался, что именно они, оттого и пожертвовал заслуженным сном. И вывело его Провидение к нужному месту, к тому самому, где все открылось. Он не стерпел, кинулся один на четверых и, переполошив, не дав собраться, сразу же и победил: одного убил, двух полонил, четвертым был сам малец. Вот такой подвиг. Пленные потом много любопытного рассказали на допросах с пристрастием, хорошо, что нашим рассказали, не своим. Из тех повестей командиры почерпнули ценные сведения, а Игната представили к награде. Впрочем, про награду он не распространялся, больше про ненависть к иноверцам, чего лично Флоренций не разделял и не одобрял.

– Так ты считаешь Алихана виновным? – протянул ваятель после длинной паузы. – Из-за оскорбления, сиречь «дикаря»?

– Откуда известно, что там закончилось одним дикарем? Может, и другое проскочило, такой казус. Дело не в этом… Боюсь пророчить худое, но как бы нехристь не поквитался и с ним самим, с нашим Антошей свет Семенычем.

– С Антоном? Алихан? Вот так натюрморт! Да Бог с тобой, они же сродственники.

– В их племенах родич тот, кто одной веры. Христианин басурманину не сродственник. Антонова мать уже русской женщиной произведена была на свет, крещена при рождении. Какие ж они сродственники?

Флоренций огорченно посмотрел в стеклянное лицо буфета, оно округлило глаза намытых тарелок, сразу дюжину. Плоские круги глядели на собеседников с осуждением. Что и говорить, «вовсе не дурак» Игнат отчебучил совершенно дурацкий номер, ибо не годится обмазывать своей нелюбовью всех подряд иноликих, иноязыких. Все люди от Бога, всем им Он Отец Небесный. Но при всем при том…

– Крутенько ты загнул, любезный, – выдохнул он и потянулся положить еще одну розетку замечательного вишневого варенья. – А на самого Антона совсем не думаешь ли?

– Что? Нет, конечно нет. – Митрошин обиженно насупился. – Антон ведь недалекий, и при всем своем легкомыслии он все ж православный, посему чтит заповеди. Сие же дело рук нехристя. Я опасаюсь, что сей басурманин вовсе недаром сюда наведался.

– Недаром? – Флоренций зевнул. Вся Игнатова болтовня представлялась ему чепухой.

– Ага. Недаром, – упрямо повторил тот. – Допущаю-де, некрещеный сударь этот намерен посвататься к Александре Семенне и стать во главе елизаровской породы. Они ведь, степняки, за коня душу заложить готовы, не то что кого-нибудь прирезать.

Новый виток неуемной фантазии Митрошина поверг Флоренция в окончательный и безысходный ступор. Тот желал увенчать беднягу Алихана всеми пороками и сразу же надеть на него кандалы, не иначе.

– И как же мешала оным дерзновенным планам Алевтина Васильна? – со вздохом спросил ваятель.

– Как? Бог с тобой! Барышня не мешала никак, а вот Антон Семеныч мешал. Ведь он наследник породы и всего состояния, он, а не Александра Семенна, такой казус. А не стань Антона, тогда кто? Ясно, что единственная дочка с суженым. Так что вполне дальновидно убрать с дороги законного наследника и самому встать на сие завидное местечко.

– Вот так натюрморт! Вон оно как?! – Флоренций воскликнул непозволительно громко для дружеской беседы, пожалуй громко даже для ссоры. – И как ловко ты сплел! Оно ж какая многофигурность, расчетливость… Пожалуй, хоть я и весьма высокого мнения об Алихане, но не соглашусь с тобой: он не так умен, как ты, ему не состроить подобного коварства.

– Отчего же нет? – Игнат лучился гордостью от похвалы и отмахивался от доводов.

– Оттого что Александра Семенна не приз в скачках, нет оснований полагать, что ее отдадут за него. К тому же я опять недоразумею, с какого боку здесь покойная Алевтина Васильна.

– Боже мой, да ни с какого! Она несчастная случайная жертва. Антон же был целью, и он бездарно погиб. Почему ты мне не внемлешь?

Сюжет складывался замысловатый, но отнюдь не достоверный. Митрошину романы писать бы, глядишь, и разбогатеет, и прославится. Его устами говорила одна лишь нелюбовь к инородцам. Хотя, не знай Флоренций доподлинно, что Антон жив-цел, вполне себе проникся б.

– Прошу простить, мне еще в мастерской кое-что закончить требуется нынче, так что не обессудь…. – Художник поднялся из-за стола, на лице его читались равнодушие и скука.

– Вижу, что не веришь мне, обижаешь… – Игнат тоже отодвинул от себя чашку, вытер рот полотняной салфеткой, встал, стряхнул с колен песочные крошки. – Ну тогда прощай. Дай Бог мне оказаться неправым. Однако я предупредил, теперь… – Он не договорил, махнул рукой и направился в вестибюль.

Листратов проводил гостя бессмысленно-вежливой фразой: все-таки тот не желал зла, просто зрением обделен, горизонты его приблизились чрезмерно, буквально до околицы дошли. Постояв на крыльце, пока тощий митрошинский жеребец покинет имение, ваятель быстро поднялся к себе, сменил домашнюю рубаху на выходную и надел поверх нее простой коричневый камзол из старых. После смахнул пыль с сапог, обулся, взял шляпу и отправился к конюшенным воротам. Внутри его поджидала Снежить, она обрадовалась хозяину так искренне и так забавно, что день сразу поубавил пасмурности. Художник схватил седло, упряжь, и уже через четверть часа кобыла несла его по направлению к Малаховке. Хотя бы сегодня следовало наконец навестить Неждану. Она что-то знала, чем-то дразнила. И змея неспроста показала свой мертвый хвост.

Привычная дорога петляла берегом, лишь изредка углубляясь в заросли. С этой стороны реки, высокой и потому обжитой, не произрастал тальник, и обрывы стояли исклеваны ласточкиными гнездами. Противуположный берег по весне затапливали талые воды, во многих низинах