Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

Крыша – единственное, что поменяли Елизаровы в своей усадьбе. В остальном плохонькая она, с виду казистая, а копни – гнилая. И не его это собственные мысли, а отцовы, подслушанные. Так чем же Антошка кичится? Ясно чем: новой конской породой, что имя его носить станет.

Итак, потяжелевшая жара давила чугунным котлом, что на всех нахлобучили поверх голов, и поверх задка маленького, облезлого, тоже нахлобучили. И вроде незачем тут стоять, а ноги приросли, и двинуть ими невозможно. Куры попрятались, барыня велела окна плотно занавесить. Неоткуда ждать подмоги несчастному сорванцу, посему уходить не годилось ни под каким предлогом, хоть бы его самого тащили прочь.

Чу-у, посреди всего этого несчастья размеренный цокот копыт. Кто-то въехал во двор, непростой кто-то. Бурмистр утер пот, просительно на барина глянул. Тот вроде подобрел лицом, хотя и прежде оно не злобилось, держало пред гостями фасон. Показались лошадиные морды. Две. Кто-то спешился с торца, где тенек маленько сподобился оттеснить зной. Ох, да это ведь и есть Антон – барчук, закадычный приятель, а с ним Флорка Листратов. Ну, что поделать – неразлучники. Чистенькие оба, опрятные, в сорочках, в сапожках. Получается, вернулись со своего урока рисования, далее желают вместе развлекаться.

– Что тут у вас? – нахмурился Антон, поздоровавшись.

Бурмистр ему объяснил, чтобы вдругорядь Семена Севериныча не затруднять. Антон пожал плечами, вроде все равно ему, а Флорка тут как тут. Он вообще сострадательный и нежно как-то так устроенный, что ли, одно слово – художественная натура.

– Погодите, – говорит, – дядя Семен. А вправду ли та крынка стояла на перекладине?

Тот кивнул недовольно – не по нраву, что отрок лезет во взрослые дела, да еще такие, помещичьи. Флорка-то мещанского сословия, ему барином не бывать, вот и занимался бы своимиде рисуночками. А тому все неймется.

– Так вы же узрите, – говорит, – мальчишка-то ростиком не вышел дотуда дотянуться, несподручно ему. Надо кого-нить иного искать.

Елизаров бровами так повел, будто весла на лодке вспорхнули и опустились в темную неспокойную воду. Сразу смикитил, что Флорка прав, и правда больно отозвалась. И всем оттого больно стало, будто это их всех ни за что хворостиной высекли, проучили. Как же никто допрежь не смекнул? Спасли бы задок неповинный.

Он не знал конца той истории, да и незачем ему. Потом они с Антоном и Флоркой зашли в дом. Но саднить нутро не переставало еще долгонько-долгонько. Тем днем апостольник его запачкался, но после отчистить удалось, а потом опять запачкать и снова почистить. Итогом же сему стало открытие: стоять в стороне – участь прискорбная и даже постыдная. Надо противудействовать. А как? Да просто: помогать по мере возможностей каждому человечку, вот и станет чище на земле. Святитель Спиридон тоже так поступал и велел другим своим, кому посчастливилось рядом, или по пути, или еще как. Помогать же прежде всего добрым словом, но и деньгами, заступничеством, советом, увещеванием или каким подношением, делом. Но помогать. Не сидеть, отвернувшись на реку или прелестный закат, а именно что помогать. С тех пор так старался он поступать… М-да… стараться-то старался, да вот получалось не всегда…

…Или еще один случай, уже на службе. Караульный у них был небогат умишком. И приключилось с ним нехорошее: потерял поручиков портсигар серебряный, с монограммой. Как потерял? Кабы знал, нашел бы. Поручик решил убить того. Не наказать, а именно что убить, то есть прогнать сквозь строй. Тот тщедушненький, худошеий, согбенный – в чем только держится душа! Ему не выжить. И поручик то знал. И правда была на его, поручиковой, стороне, и сила была на его стороне, да все – все на его одной лишь стороне.

Жаль стало обреченного – мочи нет. Вроде и никчемный, а только невозможно пособлять, когда несчастного, убогонького так, со всей дурнины… И тогда он решился: выкупил дурачка, за свои кровные выкупил, как раз из дома прислали ему. Ровнехонько отдал стоимость портсигара. Глупая история вышла, обидная даже, а на душе от нее теплеет при всяком воспоминании. Ну что бы ему с тех денег? Счастья бы не купил, оно не продается. А тут человека спас, тварь Божью. Глупо, конечно, поступил, но все одно лучше, чем в карты проиграть. Поручик же при разговоре все губу кривил так противненько, так по-бабьи, злоба в нем вскипала, что не дали убить. А ему и самого того поручика хотелось убить… Он и убил. Только чуть погодя, когда преставился другой человече, славный человече – полковой батюшка. Добрый и самоотверженный, земля ему пухом. Меж ним и поручиком вражда бытовала с давних пор; видать, поп проник в звериную суть, его ведь сам Господь вел, подсказывал. И не по сердцу стало, не по нутру его благоприимному. М-да, враждовали они, но не до смертоубийства – тогда казалось, что не до смертоубийства, а вышло по-иному. Когда батюшку повешенным нашли, всем стало ясно, чьих это рук дело, но никто не отважился показать перстом. Грехом себя покрыли, наложил-де на себя руки служитель церкви святой. А он знал, что не наложил, что иная преступная длань сотворила злодеяние. И все знали, по меньшей мере догадывались. Но никто не дерзнул мстить, а он дерзнул, потому что иначе апостольник его белейший уж не отчистить.

Они тогда были на войне, где все дозволено замаскировать под вражью выходку. Вот и он замаскировал. Только с единой малостью оплошал: руки тому связал узлом наизатейливейшим, как никто не умел. Его же самого обучил той хитрости на досуге старый беззубый матрос, что и видел-то едва-едва, а пальцы сноровки не забыли. Лукавому матросу он тоже подсобил: спас от узилища, но это было вовсе даже нетрудно. И по узлу, неповторимому, искусному, его легко могли вычислить, однако же не вычислили, не захотели. А поручика отпели без сердечности и закопали в чужой земле.

После он решил подать в отставку, не сдюжил-де. Решить-то решил, но подать не подал, и о решении покамест не всем известно. А как сказать – отдельная епитимья, непростая. Днесь заново надо строить жизнь, совсем на иной, правильный лад. Какой такой правильный – об этом он уже тоже по многом размышлении представление собственное сложил, и святой Спиридон будто за плечом стоял, апостольник белейший поправлял верною наставнической рукой.

* * *

– Тьфу-ты ну-ты… Тьфу-ты ну-ты… – суетливо крестясь, частил Кирилл Потапыч.

Флоренций косноязычил не лучше того:

– Вот так