Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

они застревали топями до самой осени. На заболоченных землях Флоренций добывал скудель, такая лучше всего подходила для изваяний, но не для гончарного промысла. Самые заветные места находились дальше, уже за Десной, тамошние торфяники не в пример тутошним – запашистые, непроглядные, опасные. Отроком Зизи ему пеняла, даже стреножила, не пуская. Нынче небось не станет.

Художник ни разу не бывал в жилище Нежданы, просто знал, что обитает она где-то под Малаховкой, причем по летнему времени непосредственно в лесу. Но почему-то он не сомневался, что отыщет ее, еще вернее – она его. Уже преодолев половину расстояния, Снежить сменила многострадальную торную дорогу на малохоженую, что вела к старой пустоши. Та поднималась на холм, откуда виднелись окрестные дымки. Воздух постепенно густел, наполнялся преддверием грозы. В таком освещении силуэты вычерчивались однозначнее, словно обведенные черным, а после размытые от края к середине. Из-под копыт тучками поднимался гнус, один раз выпрыгнула сойка, но не улетела, а уселась на ближнюю ветку и недовольно нахохлилась на всадника.

…Мавка подошла сама, вроде караулила. До вершины холма еще змеились полуверстовые заросли, слева наливался сытостью рябинник, гроздья пока не алели, но вполне различались средь зелени. Она перетянула лоб оранжевой лентой, та горела огнем. Белое платье ее украшала тесьма того же цвета. Подумалось: словно огневка.

– Ну здравствуй. Наконец-то пожаловал, а то я уж заждалась. – В голосе слышалось удовлетворение.

Она умела непостижимо обволакивать взором, шагала как плыла, говорила будто пела. Вот и теперь приблизилась без шевеления, словно перенеслась травами. Тонкая рука взяла за повод Снежить, повелевая всаднику спешиться. Он повиновался, чрез миг уже стоял рядом с ней, но смотрел не в лицо, а на волосы. Поверх льняных локонов возвышались три холма. Это три волчьих хвоста – белых! Издали они почти не различались, сливались с ее собственной куафюрой. Белые волки-оборотни, древние страхи этих мест… Какое предупреждение они несли? Или покровительствовали ей? Или оберегали от чего?

– Здравствуй, Неждана. А где змея твоя? Та, мертвая кожа?

– Нынче не ее день.

– А чей же? – не удержался он, хотя и без вопроса ясно чей.

– Твой, – все так же нараспев, все так же не поднимая глаз выше его груди.

– Вот как? А я думал… – Он протянул ладонь, почти дотронулся до волчьего хвоста – почти, но все же не дотронулся, оберегся.

– Они для дела, а день все же твой.

– Прежде ты цветы в волосах носила.

– То в пору цветения, нынче другое.

– А змея для чего?

– Сам знаешь…

Нет, все же она переступала ногами, иначе откуда бы тонкий серебряный звон? Он опустил глаза – босые ее ступни стояли бездвижно. На шее же подвесок или иных украшений не нашлось, наверное, под платьем или серьги в ушах… Вон мешочек повязан на пояске. Флоренций прислушался, но звук тем мгновением ехидно смолк.

– Ты не ворожишь ли часом? – усмехнулся он. Вопрос был пустой: ясно же – именно что ворожит.

Она не отяготилась ответом, вместо того взяла его за руку: пальцы ледяные, вроде тоненьких сосулек, ломкие, однако цепкие.

– Ну пойдем? – тихим донеслось напевом.

– Куда же?

– А куда ты шел?

– Тебя искал.

Снова странная, глупая беседа… Они вдвоем в лесу, вкруг танцуют одни ароматы, под кустами попряталось зверье, а может статься – и лешаки. Дуралей он, что забрел сюда. Сегодня паки бесполезный и паки огорчительный день.

– Да я только позвать тебя в мастерскую, как договаривались. Да, и еще спросить, отчего ты свою змею подарила. Ты, выходит, знакома с Алиханом? – Флоренций высвободил руку, старался говорить твердо и деловито. – А гостить нынче недосуг, пойдем уж сразу и зачнем работу – того и гляди, гроза.

– Так от нее же и спрятаться. – Она вроде улыбнулась, но лицо почему-то потемнело, опечалилось.

– Так что про Алихана? Друг он тебе разве?

– А тебе что за дело?

– Коли друг, скажи, не был ли подле тебя в понедельник после полудня? Когда Алевтина Васильна погибла?

– Понедельник? Не помню…

В уголках ее глаз появилась хитринка, рука снова поднялась, на сей раз потрепала по гриве Снежить, до уха художника снова донесся тонкий серебряный звон.

– Неждана… – Он решил твердо идти до конца. – Мне оные игривости нынче некстати, мой друг в беде, Алихан обижен на меня без повода. Ежели что-то знаешь, скажи. Я же отдарюсь, не пожалеешь.

– Отдаришься? – Она засмеялась, показала мелкие, слюдянистые, ровнехонькие зубы. – Да ты и без того отдаришься.

– Да что за секрет-то?! Может, мне самому в той змеиной коже потребность? – вскричал он громче положенного, и возглас сломал что-то незримое, стеклянное, чуткое, кое пребывало меж ними.

– Нет, тебе она без нужды, – покачала головой, отрезала острым ножом. – Тебе имя Тининого палача нужно, а не змея.

– Тебе известно ли оно?

– Да и тебе самому известно. – Неждана отпустила лошадиную гриву и протянула руку к Флоренцию. – Так идешь со мной?

– Погоди. Тут не до шуток. Если известно, скажи. Оно на пользу и вообще – разве не долг перед ближними?

– Значит, не идешь… Что же, тогда прощай. – Она повернулась и поплыла в чащу. Он же не мог ее преследовать конным, и бросить свою Снежить, чтобы тайком проследить, тоже нельзя.

– Неждана! – окликнул ваятель. – Куда же ты? А как же рисование? Изваяние?

Она не оборачивалась, и тогда он, отчаявшись, добавил:

– Само собой, я пойду, погоди.

Флоренций быстро догнал свою мавку, они пошли гуськом по тропе. Кобыла замыкающей. Тут и первые капли дождя гулко шлепнулись на лиственный шатер, и запахло грозовым всплеском. Через пять минут Неждана повернулась к нему:

– Не успеем. Туточки переждем.

– Где же?

– Да есть неподалеку, только ты – тс-с! – Она приложила пальчик к губам. Красивая все-таки, а в сих прелестных декорациях вовсе волшебница.

Дева поволокла его за собой в овражек, кобыла споткнулась, припала на передние колени, но, покорная повелению, встала, пошла по утыканному каменьями дну. Там протекал ручей, готовый вот-вот вспухнуть скорым дождем, превратиться в речушку, коих не счесть по краям Монастырки. С боков торчали корневища, сплетались сетями и удилищами, чуть-чуть зазеваться – и попадешь им на крючок. Неждана шла уверенно, споро, Флоренций не отставал. Дождь уже озлился, колошматил по кронам, многие струи его проникали и внутрь, стекая с листьев. Ныне бы весьма пригодился какой-нибудь шалаш… и вот он тут как тут. На треугольном пространстве, где овраг переставал быть таковым и становился предтечей лужайки, рос молодой дуб. К его стволу прислонились пять или шесть лапников, образуя укрытие от ливня и от чужих глаз. Возвышения не наблюдалось, значит,