Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

Посередине темнел ствол, от него отходили обтесанные жердины, на них уже крепился лапник. Довольно прочно, посему не на один день создавалось, а хотя бы на одно лето. Под ногой что-то хрустнуло – обгорелый сучок; тут же рассыпался мякишем уголек от давнишнего костра. Ба, да тут не только прятались, но и грелись, кормились! Внутри шалашика господствовал мрак, да и снаружи уже не различались контуры и даже слились с почерневшими небесами. Снежить громко ржала у входа, испуганная и продрогшая. Флоренций ринулся к ней, по пути задел плечом некий свисавший с жердины снурок с узелками, походя отстранил. На следующей крепился еще один, а потом еще. Ваятель высунулся наружу, осторожно втащил внутрь свою кобылу, невзирая на роптания Нежданы. Лошадь едва вмещалась под сводом, задевала чуткими ушами подпорки шалаша, грозя их повалить. Во избежание этого хозяин накрепко обмотал ее повод вкруг ствола, так что конская голова почти прилипла к нему. Закрепляя петлю, он заметил обвыкшимся с теменью глазом нечто вырезанное на дубовой коре. Любопытное нечто. За спиной нежно и неровно дышала мавка, по лапнику неистово тарабанил дождь. Художник отодвинулся от ствола, прищурился – нет, слишком уж пасмурно. Тогда он взялся ладонью, пощупал, после вдобавок провел пальцами. Узор был хорош и, главное, знаком: распростертые крылья, пышный птичий хвост, а посредине хилая человеческая фигурка в профиль. Это все считывалось только осязанием, для зримости же древесная кора не тот материал, не то место избрано для художества, а все же… Подобные символы во множестве расходились по фряжским и галльским землям, в Риме имелись и колонны с подобными рельефами, только Флоренцию не посчастливилось лицезреть их вживую. Сие придумка огнепоклонников, их фарахар, или фаравар[3], или еще как-то. Учение зародилось в древней Персии, оттуда перешло в Индию и дальше, и вширь. В Египте встречалось много красивейших вещиц, их тоже старательно копировали, некоторые из воображуль помещали на стенах домов и оградах, хотя это и не по-христиански.

Откуда здесь оно? Не ошибка ли? Рука поневоле потянулась проверить сызнова. Да! Удивительный древний символ запечатлелся посредством неумелого ножика на молодой дубовой коре.

Неждана без спроса влезла в его раздумья, потянула за рукав:

– Ну что же ты? Не передумал ли?

– О чем? – удивился он, но ее кисть уже легла на его грудь, гладила ее в том месте, где притих в замшевом мешочке аквамариновый амулет.

– Ты ко мне шел… Али запамятовал? – Теперь она шептала, хотя в шалаше не наблюдалось свидетелей, кроме Снежити, и ливень скрывал все звуки подчистую. Губы ее припухли матовостью, глаз не разглядеть под опущенными ресницами.

– Да. – Он почему-то тоже ответил вполголоса. – Ты что-то знаешь, так отчего же не говоришь? Бедами мы уж сыты. Если можешь помочь, к чему скрытнича…

Фразу закончить не удалось: Неждана подалась к нему сильнее, буквально упала на него. Ее запрокинутое лицо светилось близко-преблизко, рот приоткрылся, а через миг уже и впился в его собственный щекотно-сладким поцелуем. От растерянности он отвечал, правда без особой страсти. Она дышала прерывисто и жарко, руками теребила сзади завитки волос на его шее, гладила, прижималась грудями под мокрым полотном, коего будто и вовсе нет.

– Неждана! Неждана! – Флоренцию едва удалось ее отлепить. – Ты… ты что?.. Зачем оное?

Она не отвечала, только крепко взяла его голову и притянула к себе, снова принялась целовать. И не оставалось ничего иного, как прижимать ее, ласкать пальцами тонкую горячую спину, волосы с этими проклятущими волчьими хвостами, бока, а тело его тем временем безнадежно тонуло в расплавленном меду. Он не заметил, куда и как подевались его камзол, рубашка. Да и спутница нечаянно оказалась без платья, прикрытая одними волосами. А снаружи все так же наяривал дождь, но теперь его бой казался проигранным.

Флоренций охнул, закрыл глаза, готовый совершить невозможное, запрещенное. Сил не оставалось ни сопротивляться, ни тянуть эти мучительно сладостные минуты. И тут громко заржала Снежить. Неждана испуганно вздрогнула, с него же самого будто спали чары.

– Говорила же, что с конем тута несподручно, – пропела она, снова кладя его руки на грудь, толкая назад, на покрытую сухими иголками землю и в пропасть.

– Прости, мне пора… – Он резво наклонился, отвязал от ствола повод, схватил, смял комом свои вещи и выскочил наружу, волоча за собой удивленную кобылу.

На улице посверкивало, водные стихии явственно гневались на землю, драли ее струями, как кнутами, низвергали пучину сродни морской. Флоренций подставил холодному потоку обнаженную грудь, голову. Ему требовалось остыть, думать же вовсе не имелось сил. А сзади доносились сквозь шум дождя и ветра то ли рыдания, то ли смех. И надо сказать – долгонько еще доносились, пока он, мокрый и потерянный, брел в Полынное.

Глава 11

…И все-таки у него недостанет сил явиться на ее похороны.

Именно так он думал до последнего, буквально до рассвета, что застал бессонным и на коленях пред святым Спиридоном – олицетворением чистоты и справедливой строгости. Деяниями своими святитель уподобился ветхозаветным праведникам. Провидя тайные людские грехи, наставлял их к покаянию и паче к исправлению. Кто не внимал, того постигала Господня кара. Но что делать, когда задержка выходила с наказанием? Неужто ждать со дланями опущенными?

История их началась до того, как пронеслось вьюгами Рождество и как затрещали настоящие, а не шутейные морозы, и даже как замкнулась оковами Монастырка. Она с братом своим только приехала, вернулась к отчим берегам, а он как раз собрался отбывать. М-да, собрался, да не отбыл – мочи не сыскалось и вообще все вылетело из головы, кроме ее ненаглядности, обворожительности, белокурости, чародейности. Как стоял, так и осел прямо в сугроб, что поверх палой листвы затеялся, осел, не в силах слова подобрать, мыслей упорядочить. И она заметила, улыбнулась. Брат же ее подошел, помог подняться, думал, что болезному споспешествует или вроде того. Она же сразу поняла.

Перед воротами одного хорошего дома случилось это замечательное – да, даже сейчас, во всей трагичности произошедшего, он не мог подобрать иного слова – замечательное событие, переломавшее ему судьбу, да и Бог с ней, с той судьбой. В тот дом она с братом Алексеем пришла представляться честь по чести, он же по хозяйственной нужде. Опять нужда послала, как всегда, но всегда – это не то же самое, что в тот замечательный раз. За всегдашнее