Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

Заусольском. Они предпочли поскребстись прямо как есть в вашу мастерскую, так мы их покамест там и заперли. Вы же будьте любезны по темноте сызнова определить к матушке Ефросинье. А Зинаида Евграфовна утомлена и нездорова… Так-то.

Флоренций поблагодарил кивком по причине набитого рта, но, даже прожевав, все равно не стал разжимать зубы: удерживал ими ругательства в адрес бестолкового своего приятеля.

Летний день подходил к концу, уступал скипетр вечеру, чтобы тот его начистил и запалил многоцветным закатом. По этому поводу дворовые гуси наметили какое-то собрание, ими уже был избран докладчик – жирный белейший предводитель из числа буянов. Предметом, по всей вероятности, служило отсутствие лужи, которую Михайла Афанасьич велел заполнить черноземом, оснастить сквозной аркой и тем превратить будущим годом в клумбу. Они с хозяйкой спорили по поводу бугенвиллей и клематисов, и пока никто не победил. Очевидно, гуси тоже имели свое мнение по данному вопросу, хотели предъявить ультиматум, мол, что ни посадите, все ощиплем до хрящей.

Наблюдения за домашней птицей несколько развеяло мрачное состояние духа. Художник успокоил самые яростные атаки голода, собрал со стола остатки трапезы: куриное бедро, два калача и еще украдкой сунул в карман две мытые морковины, которые Акулинка забыла по рассеянности подле ковша с простоквашей. С тем и направился в мастерскую. После уж сообразил, что не помешало бы и питья, да уж рук нет. Что ж, водица тоже хороша.

Он отпирал дверь с преднамеренным шумом, приговаривая, оттого Антон не испугался.

– Уф, заждался тебя, – фыркнул тот, хватаясь за курицу.

– Ты зачем здесь? Что за неуместное циркачество: то сбегаешь, то воротишься? Ежели желаешь быть поскорее спойманным, так и скажи.

– Ну прости, сглупил. Сердцем за матушку забоялся, тревожно ей.

– Так ведь давно о том говорено… А теперь тетенька, по-твоему, в каком свете перед дядей Семеном Северинычем? Ты ведь клятвы с нас брал, а сам… Эх!

– Все равно… – Антон двумя пальцами держал куриную ногу, как бокал с шампанским.

– А днесь вернулся зачем? – Флоренций смахнул со стола пыль, расстелил чистую тряпицу, ополоснул и выставил два стакана, набрал в кувшин свежей воды из закрытой бадейки – словом, создал подобие прилично сервированного перекуса.

– С Алиханом не ужился. Боюсь, продаст.

– Продаст – не продаст… Дурень ты беспримесный! Коли сбежал, веди себя тише колодезной воды. Колодезной – не речной!

– Я ж только для обережения, дабы правду вызнать.

– И что – вызнал? – Художник с издевкой поднял бровь.

– Ага, – неожиданно парировал Антон, – вызнал. Там на передке был Алихан. Точно он.

Флоренций с тоской посмотрел в окно, где допевал свой куплет очередной бесполезный день, потом на пустой станок и ссохшиеся комья скудели по стенкам, на испорченный лист с не похожей на себя Анастасией Кирилловной Шуляпиной. Все его рабочие планы буксовали или разваливались на ходу, лучше их и не строить вовсе. Напрасно он сюда поспешил, даже не поел толком. Теперь Антон уминал курицу, закусывал хлебом. Самому Листратову ничегошеньки не предложил, тому оставалось только по-кроличьи грызть морковку.

– И с чего же оное умозаключение? Опять из-за дикаря или выискались новенькие предметы? – Ваятель не стал сдерживать зевок, понеже надоело слушать глупости сродни песням болотной гнили. Дался им всем несчастный Алихан! Будто коряга тот, о которую все запинаются. Причина же одна – инакость, и оно есть позорное мышление, недостойное просвещенных человеков.

Елизаров не обратил внимания на зевоту Флоренция, поторопился изложить свое:

– Из-за дикаря – это так и есть, но и новеньким могу похвастать. Мы давеча крепко повздорили с ним, каюсь. Мне следовало быть похитрее. Ну прости, прости… Однако я дознался, что он частенько ускользает из дому, и на всю ночь. Примерно дважды в неделю или трижды. Не далее как позавчера, когда я вернулся, тоже куда-то ускакал потемну.

– И что с того? Завел себе интерес, вот и ускользает.

– Ни-ни! Никакого иного интереса за ним не водится, кроме как всю округу вышколить, дабы быть признанным, сиречь равным с прочими, с любым тутошним, исконно трубежским или…

Заинтересовавшийся Флоренций не дал ему договорить, пока снова не унесло течением:

– Равным прочим? Так чем он ныне не равен? Две руки, две ноги, голова на месте. Вполне себе удачный сударь, интересный. И я не удивлюсь, кабы некая девица удостоила его лестным чином аманта. Оно, конечно, не про покойную Алевтину Васильну, но про иных, попроще и полюбопытней к экзотикам.

Тут Елизаров отчего-то расхохотался и долго не мог успокоиться. На улицу уже набежали сумерки, Флоренций отошел в угол, добыл бутыль с маслом, долил в пузатую закопченную лампу, зажег. Мягкое свечение сделало заоконность темнее, беседу уютнее.

– Забыл… Да, забыл… Прости… Я ведь главного не сказал тебе, о чем догадался, пока вы все скорбели на похоронах. Догадался, потому и сбежал из Полынного. А не сказал, потому что тебе и самому бы смикитить, ты же умник знатный… А не смикитил, ха-ха-ха! – Он опять зашелся задорным и победным смехом. – Самое-то главное вот: Алихан откуда-то вычислил про нас с Тиной, знал он, понимаешь? И тем злосчастным днем он нас выследил. Я обнаружил бы, непременно обнаружил, кабы не так страшно, нестерпимо желал облегчиться.

– Как вычислил? С чего ты взял? – Художник схватился за голову, будто хотел остановить круговорот этих предположений.

– Не знаю как. Он ведь колдовать горазд. По колдовским своим делам и отлучается, как я тебе уже толковал. Сашка наша, не будь дурочкой, велела мальчишкам дворовым проследить за ним исподтишка, те донесли, что проводили до оврага, где волки и прочая. После испугались, да и заметил бы он их… А возвращается будто хмельной.

– Знаешь, Антон, ты не сетуй, но колдовство не по моей части. Просишь совета – изволь, но дурачествам я не потатчик.

– Да не дурачества же, лепший мой Флорка, отнюдь не дурачества! – Антон вскочил на ноги, закружил по комнате.

Флоренций хотел тем временем что-нибудь сжевать, уже протянул руку, но ничего не сыскал в пустом лукошке. Приятель же сыпал словами, как птичница зерном перед кормушкой:

– Он ведь и за оградой поместья нашего колдовал: костерок разожжет и смотрит в него страшными такими, немигающими глазами, губы что-то лепечут, пальцы творят тайные знаки.

– Постой. Какое касательство между теми знаками и гибелью Алевтины Васильны? Или тем, что Алихан догадался о вашей порочной связи?

– Прямое! Он желал меня оберечь. По степным их законам такое вполне допускается и даже поощряется. Я его родственник, мой дом – его дом, моя фамилия – его фамилия. Надо оберегать, а кто покушается – убивать. Такова его немудреная