Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

– Ах, какая же я неуклюжая, что за неудачница! – продолжала трепыхать ресничками Анастасия Кирилловна.

– Несть неудачница! – строго оборвала ее Зизи. – Загляните-ка, душенька, в тумбочку под оконцем. Там должны сыскаться рюмочки. Мы с вашим папенькой покамест угостимся, а вы уж хоть танцуйте, хоть рисоваться извольте – нам не скучно.

– И то верно, Зинаида Евграфовна, – воспрял Шуляпин.

Настя осторожно приблизилась к названной тумбе, открыла ее, заглянула внутрь. Там действительно стояли три рюмочки – две пустые, а одна… Тоненькая рука взяла все три, выудила на свет.

– Ой! – вскрикнула барышня в неподдельном испуге.

– Что? Опять разбила, тьфу-ты ну-ты? – Голос Кирилла Потапыча наполнился явным неудовольствием.

– Нет же, папенька. Тут… Нет, тут совсем иное.

Она прошла через всю мастерскую, держа спину прямо-прямо, а кисть с рюмкой вытянув подальше. Притом шествовала медленно, с замешенным на испуге достоинством. Замершие в ожидании Донцова и Шуляпин подались вперед, ей навстречу, ожидая чудес.

…И те им были явлены, потому что в хрустальной рюмке, наперстке с косой насечкой, лежала круглая, матово мерцающая, прекрасного качества черная жемчужина – родная сестра той, что украшала шею покойной Алевтины Васильны в день ее гибели.

Глава 13

– И все равно я тебе не поверю! Да и никто не поверит, – буйствовал Антон Елизаров, уставясь на Флоренция вытаращенными немигающими глазами. Его брови исполняли мазурку, тонкие ноздри подтанцовывали. Все вместе получалось вполне театрально.

– Тише ты. Матушка Ефросинья только притворяется глухой.

– Чтобы найти в навозе жемчужину! Подобное лишь тебе одному в голову придет, более никому!

– А я и не тщусь сравняться с иными. Мне сподручно оставаться ни на кого не похожим, – огрызнулся ваятель. Он пребывал расстроенным, рассеянным, взбаламученным.

– Ну и что теперь? Исправник тебя самого записал в виновники? И мы купно здесь отсиживаться станем, что ли?

– Отсидеться не получится. – Художник обвел взглядом бревенчатые стены чистенькой комнаты, невеликое окошко с ситцевыми занавесками, расхристанную постель, стол с непочатой свечкой. На углу лежала собственная его папка с рисунками.

– Постой. Но с чего взялось, что твоя жемчужинка сродственная Алевтининой? Мало ли жемчугов?

– Не так чтобы много. Они действительно вроде сестер: размером, цветом единые. Так подбирают только специально для одного украшения либо гарнитура.

– И что же ты ему отвечал?

– Кому?

– Да капитан-исправнику, кому же еще!

– Отвечал правду. – Флоренций тяжело вздохнул. – Да он все одно не поверил. Кабы не было с ним дочери, не сидеть бы мне сейчас с тобой.

– Ишь оно как… – Елизаров встал, прошел из угла в угол, опустился прямо на незаправленную кровать, подоткнул под локоть подушку. – И о чем же он допрашивал?

– Известно о чем: откуда она у меня. Да вдругорядь о том же, что и допрежь: где пребывал, пока совершалось злодеяние.

– И где?

– Говорено же: бродил по лесу, искал бревно. Меня там Неждана видела. Сия подробность господина Шуляпина вроде слегка охолонула. Однако оная Неждана брыкливая: захочет – скажет правду, не захочет – смолчит. Так или иначе, исправник думает, что меж нами с Алевтиной Васильной что-то скрытное имелось, и жемчужины тому причиною.

– Прости, мой лепший Флорка, но любой бы так подумал.

– Не смею спорить.

– И что ты намерен делать о сю пору?

Его собеседник сгорбился, посмотрел на свою папку:

– А ничего иного не остается, как сыскать лиходея. Тут либо твоя, либо моя голова с плеч долой, посему…

– Сыскать! Легко ли сыскать-то?

– Как бы ни было, а иного пути я покамест не вижу.

За окном засеменили желтыми лапками солнечные блики, наполнили жизнью примерный огород матушки Ефросиньи. В комнате скопилась духота, хорошо бы сейчас к реке, а еще лучше – на лодке и на тот берег, а с собой корзинка со снедью, бутыль с квасом, удочки. Или вплавь, но тогда уж без корзинки и удочек.

Ладонь Листратова легла на папку, погладила ее, потом поправила отросшие волосы, чтобы не лезли на лоб, снова потянулась к папке, раскрыла.

– Разложим всех по порядку, – сказал он. – Злодей тутошний, понеже с Алевтиной Васильной имел свои счеты. Иначе не с чего творить против нее лиха. А сотворено именно что против нее самой. И он из господ, понеже не позарился ни на единую вещицу. И вряд ли издалека, ибо коней и повозку вблизи ты бы заметил, а подале оставлять несподручно. Оный злодей охотился за ней, следил, и ему повезло. Не иначе. И у него наличествовали резоны.

– Я же сказал тебе, что это братец, Алексей Васильич, – встрепенулся Антон.

– Очевидно, что Алексей Васильич тут ни при чем. Родного человека лишить жизни – оно надо быть не злодеем, а чудовищем. Оное не скрыть, на лице написано. Я достаточно времени посвятил прозопологии, чтобы уметь различать, в ком поместится чудовище, а в ком нет. Господин Колюга тесноват, прост изнутри. Ему бы службу и богатую невесту. – Флоренций произносил фразы вдумчиво и размеренно, пальцы его перебирали наброски, вытащили тот, где насупился Алексей Колюга, положили поверху. Ваятель продолжил, рассматривая его: – Он, кстати, и не пыжится изобразить из себя чего-то иного, позатейливей, не живописует трагедий, коим был свидетель, не нашептывает фамильных преданий. Изо всех ухищрений сей сударь выбирает только строить ненатуральный взгляд, дескать, не рядовой он, а избранный, но в том нет ни глубины, ни искренности. Напускное все. На самом же деле простой и ясный человек, нос без характера, губы без роковой складки. С чего ты к нему пристал?

– С чего? С того, что на него никто не подумает! – взвился Елизаров.

– Вовсе нет. Ты, например, именно на него и подумал, – усмехнулся ваятель и спрятал рисунок с Алексеем в самый низ стопки. – Кого мы еще можем полагать причастным?

Наверху оказалось лицо Георгия Ферапонтыча Кортнева с напомаженными усиками, мушками, насурьмленными бровями, с турецкой феской на обритой налысо голове.

– Георгий? – удивился Антон. – Он же умный.

– Разве злодейства совершают единственно глупые люди? – В голосе Флоренция расцвел сарказм.

– Н-нет, но он настолько умен, что вряд ли смог прельститься обществом Тины.

– То есть себя ты не причисляешь к умным?

– Да что ты пристал! Нет, не причисляю. Дурак я, тюфяк соломенный. Доволен?

– Вполне. А Георгий Ферапонтыч мог иметь резон из прежних времен, покамест неявный.

– О том не осведомлен…

– Он давеча гостил в Полынном, рассказал драму про Аннушку… Правда ли, что в мужья ей достался сущий зверь?

– Аристарх? Не то слово! Отец ему отказывал в лошадях, ни единой не продал. Потому как тот их уродовал немилосердно, кнут рвал в клочья.

– Что ж