Зарубежный детектив 2026-10 - Кейт Аткинсон

на голове. Глаза ее скрыты огромными солнцезащитными очками, где я вижу свое отражение в изящной оправе. У меня возникает ощущение, что я посмотрела в лицо горгоне Медузе и обратилась в камень.

– Это же?.. – начинаю я. Дама поднимается с места и движется к нам, катя рядом огромный серебристый чемодан на колесиках, изготовленный из какого-то суперсовременного материала. В другой руке у нее еще одна туго набитая сумка от «Луи Виттон». Вид у дамы такой, словно она только что прибыла сюда с другой планеты или из фильма Феллини пятидесятых годов прошлого века.

– Мия Гулд? – спрашивает она, глядя на меня поверх очков, а затем поворачивается к Йену: – И Йен Дэвис?

Его-то имя она хорошо запомнила.

– Майя Голд, – поправляет ее Йен, вставая и придвигая ей стул со словами: – Рад вас видеть, Оливия.

Оливия подставляет Йену щеку для поцелуя, а затем наклоняется, чтобы поцеловать в щеку меня. Только вместо лобзания я получаю удар по уху дизайнерской сумкой – судя по ощущениям, у нее там плотная пачка бумаги. Видимо, Оливия носит с собой рукопись следующей книги.

– Ну да, Майя – теперь я вспомнила. Ваш литературный дебют после поездки на остров произвел прямо-таки фурор, не утихавший целый год. Как называлась ваша книга? «Жена декана»?

– «Дочь профессора», – поправляет Йен.

– Ах да. В том году вышло много книг со словами «жена, дочь, сестра» в названиях. Ваше произведение попало в список примечательных книг в «Таймс», не так ли? Помню, как я удивилась, что такое милое юное создание умудрилось сочинить нечто настолько… цепляющее. Жаль, что я не в курсе, что вы еще написали.

– Больше ничего, – отвечаю я, ища глазами официанта, чтобы заказать еще пива. – Это была моя первая и единственная книга.

– О! – произносит она в ответ, как будто не в силах представить себе столь низкую производительность труда. Сама Оливия Нокс – настоящая легенда в мире детективной литературы. Цикл ее произведений о сыщике Моро длится уже двадцать пять лет, и каждая новая книга вызывает бурю восторга у фанатов, хотя отзывы критиков в последнее время были довольно прохладными. Лично я перестала читать ее творения несколько лет назад, потому что сюжеты и ситуации стали повторяться. Однако выносливость, потребная для того, чтобы в течение двадцати пяти лет сочинять по книге в год, заслуживает восхищения.

Склонившись над столом, Оливия легонько вонзает мне в тыльную сторону ладони кончики ногтей.

– Все дело, наверное, в той шумихе, которая поднялась вокруг вашего дебютного произведения? Помню, как я беспокоилась за вас. Я ведь сразу поняла: добром это не кончится. Не сомневаюсь, Аргос хотел как лучше, когда задействовал свои связи в «Таймс». Но иногда чрезмерный успех вредит начинающим. Их может парализовать страх, что вторая книга не будет пользоваться таким успехом.

Серьезно? Она полагает, что хвалебную статью в «Таймс» продавил Аргос?

– Да, бедная Майя! – Йен жестом подзывает официанта и заказывает нам всем по новой: себе и мне по «Мифосу», «Апероль спритц» для Оливии. – Мне стало просто страшно за тебя, когда я увидел ту блестящую рецензию в «Таймс». Думаю, вы никогда не сталкивались с такой проблемой, Оливия.

– Что?! – Глаза Оливии не видны за зеркальными стеклами, но лицо ее подергивается от предполагаемого оскорбления. – Рецензии в «Таймс» на мои книги всегда были самыми восторженными…

– Что вы, я просто хотел сказать, что у вас никогда не было проблем с сочинением очередной книги. Которую по счету вы написали? Двадцать пятую? Тридцатую?

– Я только что закончила двадцать пятую книгу о сыщике Моро, – переведя дух, отвечает Оливия. – Чудесная команда издательства «Полсон Пратчетт» уже готовит юбилейное издание, где страницы будут с серебряным обрезом – в честь серебряного юбилея, понимаете? Вот как чутко они ко мне относятся. А вы, Йен, все еще продолжаете тот причудливый исторический цикл, кажется? Сыщик Аристотель…

– Пифагор, – поправляет он. – Сыщик Пифагор. Только не я, а мой отец. Боюсь, что я, как и Майя, оказался способным произвести на свет лишь одно детище. Однако я не могу отнести отсутствие второго на счет оглушительного успеха первого. Издатель выпустил мой первый опус ограниченным тиражом, как секретный документ для служебного пользования.

На миг утратив бдительность, я смеюсь – ну почему на мне нет таких темных очков, как у Оливии! – а Йен смотрит на меня взглядом, который мгновенно переносит меня на пятнадцать лет назад, превращая не в камень, а в жидкую лаву.

Откуда-то издалека до меня доносится голос Оливии:

– Ой, смотрите!

Краем глаза я вижу, что она указывает на море, как будто предупреждая о надвигающемся цунами. И лишь когда она произносит: «Вон она, ваша подруга Аника!» – мы с Йеном отрываем взгляды друг от друга. Не могу точно сказать, кто первым.

«Да и какая разница?» – спрашиваю я себя. Мы всего лишь исполняем пародос – вступительную песнь хора в древнегреческой трагедии перед выходом главных героев. Зато каков выход! В гавани появляется шикарная моторная яхта из тикового дерева. На обоих бортах у носа судна изображено по широко раскрытому голубому глазу. На носу, подавшись вперед, как резное украшение, помещаемое там по древней традиции, стоит женщина, и встречный ветер красиво отбрасывает назад ее рыжие локоны. Это Аника. Прибыла главная героиня.

Глава четвертая

По дороге к причалу к нам присоединяется низенький мужчина средних лет с завитой челкой, но уже редеющими волосами. На нем желтая ветровка, за спиной вещмешок, в руке холщовая сумка с логотипом Общества изучения античности.

– Сидней? – восклицает Йен и с такой силой хлопает его по спине, что тому едва удается устоять на ногах. У меня возникает подозрение, что Йен нарочно переусердствовал: между ними в прошлый раз были какие-то нелады. Но даже если так, Йен смягчает свою выходку восторженным возгласом:

– Рад тебя видеть, парень! Прошлой зимой читал твою статью в «Нью-Йоркском книжном обозрении». Так держать!

Сидней Нортон багровеет так, будто Йен не похвалил его публикацию в престижном издании, а уличил в чем-то постыдном, но расплывается в жеманной улыбке:

– Спасибо. Жаль только, что редакторы ее обкорнали.

– Какая наглость! Никакого уважения к авторам. Но погоди… не писал ли ты сам в той статье, что автор как таковой умер?

– Я писал, что умер роман как жанр, особенно роман детективный, – поправляет Сидней, а Йен при этом ловит мой взгляд, и я невольно улыбаюсь. И как раз в тот момент, когда мы с Йеном безмолвно иронизируем над кем-то третьим – как встарь, словно минувшие пятнадцать лет испарились под безжалостным средиземноморским