Зарубежный детектив 2026-10 - Кейт Аткинсон

Я так хохочу, что Аника с Оливией оборачиваются в нашу сторону:

– Напомни при случае, чтобы я никогда не обращалась к тебе за рекламой.

– Это я в самом хорошем смысле! Твоя книга просто убила меня. Особенно то, что произошло с влюбленными в самом конце.

– Это когда мужчина изменил женщине, переспав с ее лучшей подругой? – спрашиваю я.

– Майя, – произносит он, покраснев, – позволь объяснить…

Не успевает он пуститься в объяснения – да и как он может объяснить случившееся пятнадцать лет назад? – справа по борту голубую воду рассекает нечто вроде серебристого ятагана, да так, что у нас обоих перехватывает дыхание. В точности как в прошлый раз, когда по дороге на остров мы обогнули полуостров Пелион, выходя из Пагаситского залива в Эгейское море, возле яхты начинает резвиться пара дельфинов с блестящими, как ртуть, гладкими спинами.

– Помнишь, что ты сказала, когда мы в тот раз их увидели?

Я помню, но не хочу в угоду ему повторять сказанное.

– «Мы вступаем в страну мифов, – цитирует он мои слова, будто услышал их только вчера, а не пятнадцать лет назад, – повторяя путь греческих кораблей, плывших на завоевание Трои и возвращавшихся оттуда с добычей».

– И в этот момент та девушка… кстати, как ее звали? – вдруг вспоминаю я еще одну участницу семинара.

Она была примерно одного возраста со мной и Аникой, но казалась гораздо моложе, потому что еще училась в колледже. Она была такой робкой и необщительной, что, когда я пытаюсь представить себе ее лицо, оно расплывается, как облако морских брызг.

– Джина, – подсказывает Йен.

– Точно, Джина. Она тогда показала на часовню на вершине вон того утеса и сказала: «Смотрите! Вон там снимали “Мамма миа”. Это любимое кино моей мамы!»

– А Оливия так презрительно фыркнула, что бедная девушка все то время, что мы жили на острове, боялась рот открыть.

– Интересно, что с ней сталось и почему ее сейчас нет с нами.

Йен пожимает плечами:

– По-моему, у нее с тех пор не вышло ни одной книги. А знаешь, ты была права.

– В чем? – спрашиваю я.

– В том, что мы вступаем в страну мифов, повторяя путь богов и героев.

– Допустим, я была права. А помнишь, что случилось с Агамемноном, когда он вернулся из Трои?

– Он был зарезан в ванне своей женой Клитемнестрой, – отвечает Йен.

– Потому что Агамемнон предал ее, принеся в жертву их дочь Ифигению, да еще привез с собой Кассандру в качестве наложницы. А затем, как водится, их сын Орест должен был отомстить за отца и убить Клитемнестру. Такова уж природа предательства… – Повернувшись к Йену, я смотрю прямо в его карие глаза, которые отливают золотом в свете заходящего над Эгейским морем солнца. – Оно никогда не кончается. Оно запускает цепную реакцию, которая длится веками, разрушая все на своем пути.

После чего я отворачиваюсь и смотрю на море. Остаток пути мы проводим в молчании; яхта движется на восток, солнце садится за кормой, окрашивая море сначала в золотистый, потом в малиновый и, наконец, в фиолетовый – «виноцветное море» Гомера, – и вот на горизонте появляется темное пятно. Это остров в форме полумесяца, такой тонкий, что его можно принять за мираж, парящий между фиолетовым морем и лавандовым небом, – остров Цирцеи, скрытый за волшебной пеленой. Но потом известняковые утесы вспыхивают в свете заходящего солнца и кажется, что весь остров охватывает пламя – так сигнальные костры сторожевых башен несли Клитемнестре весть о победе над Троей.

– Эрис, – я произношу это название, как имя давно утраченного возлюбленного. Дотрагиваюсь до маминого кольца с инталией, вспоминая, что она когда-то тоже побывала здесь. Здесь познакомились мои родители, и, как я догадалась впоследствии, на этом острове была зачата я. Может быть, поэтому я, впервые ступив на Эрис, испытала такое чувство, словно вернулась домой.

Я украдкой бросаю взгляд на Йена, и он тут же отворачивается, словно разделяет эмоции, прозвучавшие в моем голосе. Я снова оборачиваюсь к острову, где уже можно разглядеть развалины древнего храма, а когда мы огибаем мыс и приближаемся к западной бухте, показывается длинный белый фасад виллы Аргоса. У меня сжимается сердце – и впрямь как при встрече с давно утраченным возлюбленным.

Длинная колоннада виллы построена по образцу колоннады здешнего храма. За ней по скалистой гряде тянется сосновая роща. Каменная лестница круто поднимается от бухты к террасе, разветвляется и ведет к маленьким выбеленным балконам – вид издалека вызывает в памяти цветущее дерево. Мой взгляд сразу же устремляется к балкону той комнаты, где я когда-то жила, а потом к балкону под ним, где под ветром колеблются жасмины и бугенвиллеи, – Гроту Муз, где я видела Йена и Анику в последнюю ночь на острове. Помимо запаха жасмина я ощущаю слабый аромат, которым нас приветствуют сосны. Остров словно встрепенулся при нашем приближении, и я чувствую, как в глубине души проснулось, ожило нечто давно забытое. Возможно, остров вновь окажет на меня свое волшебное действие, и я снова смогу писать…

Мы заходим в бухту, и вокруг смыкаются утесы – закрывается занавес, отгораживая нас от остального мира. К соленому воздуху примешивается запах серы и чего-то железистого – может быть, крови? – и зародившуюся было надежду заглушает страх. В нашу прошлую встречу этот остров изменил меня. Он дал мне писательское вдохновение, но – как за все дары античных богов: вечную жизнь без вечной молодости или дар предсказателя, которому никто не верит, – мне пришлось за него дорого заплатить. «Боги дали, боги взяли, – говаривал мой отец. – Боги подарили мне твою мать, но они же и забрали ее».

Такой взгляд на мир казался мне слишком мрачным, но после того, как Аника отбила Йена и разрушила нашу дружбу, после предательства Йена, после того, как я получила в дар от острова книгу, которую превратила в орудие мести, я поняла, что́ отец имел в виду. После всего этого я не просто утратила способность доверять подруге или любимому; я перестала верить себе самой. В конце концов, как я могла так заблуждаться на их счет? «Твою подругу Анику ждет большой успех, но в ее книгах всегда будет не хватать чего-то важного, потому что этого нет в ней самой, – сказал Аргос во время собеседования в последний вечер. – На твоем месте я бы ее остерегался».

Мне не хотелось этому верить. Я