Зарубежный детектив 2026-10 - Кейт Аткинсон

– Элени, – говорю я смущенно, узнав ее наконец. – Вы же были здесь со всеми нами пятнадцать лет назад.

На ее лице появляется слабое подобие улыбки и тут же исчезает – хотя возможно, это была всего лишь игра света от факела, а лицо Элени оставалось неподвижным. Теперь я понимаю, почему не узнала ее. Раньше волосы у Элени были черными, теперь же они пепельно-серые, а лицо изборождено глубокими морщинами. Нелегко ей жилось последние пятнадцать лет. Гораздо легче узнать шеф-повара, который раздает нам бокалы. Вручая мне бокальчик с прозрачной жидкостью, он подмигивает.

– Ты ведь тоже тогда был с нами, – вспоминаю я автора кози-детективов. – Фил, кажется?

– Билл, – поправляет он. – Билл Коллинз. В тот раз я был гостем, но мистеру Александру так понравилось, как я готовлю, что в этом году он пригласил меня в качестве шеф-повара.

– От писателя до шеф-повара, – говорит Йен, поднимая бокал. – Вполне себе карьера.

Билл становится чуть румянее в свете факелов.

– Я был шеф-поваром до того, как стать писателем. Господину Александру понравились мои кулинарные детективы, и он предложил мне составить меню по мотивам одной из моих книг – «Мертвым питу не подают».

Сидней Нортон бормочет себе под нос: «Каламбуры – низшая форма юмора», а Оливия громко произносит:

– Надеюсь, никто этим не отравится.

– Что ж, давайте выясним, – говорит Йен, поднимая свой бокал.

– Стоп! – Элени выставляет руку, как будто напиток в самом деле отравлен. – По традиции в вино добавляют каплю воды. Шеф…

Билл берет со стола маленький серебряный кувшин и наливает по капле в каждый из бокалов. Прозрачная жидкость становится молочно-белой и переливается, как пойманный в сосуд лунный свет; в воздухе разносится аромат лакрицы. Вероятно, это узо[946] или какой-нибудь редкий эликсир, приготовленный специально для Аргоса. Помнится, у него был личный запас, к которому он обращался только по особым случаям. Когда напиток у всех преображается, Элени поднимает свой бокал.

– Господин Александр шлет вам привет, – произносит она так, словно читает по бумажке. – Калос орисес, добро пожаловать в Лавиринтос. Если вы достаточно смелы и честны, чтобы пройти лабиринт, здесь вы наконец познаете свою истинную сущность. Но перед этим вам предстоит встреча с дочерями Ночи, охраняющими вход в подземный мир. С Эридой, – Элени протягивает руку с бокалом в сторону богини раздора, – поскольку без стимула к раздору и соперничеству мы не выкладываемся в полную силу. И с Немезидой. – Когда экономка Аргоса поворачивается ко второй богине, ее рука дрожит, и серебристый напиток трепещет, как ртуть. – Ибо кто из нас творит без желания искупить причиненное нам зло и наказать злодеев?

По гостям пробегает едва заметный шорох беспокойства. Я оглядываю собравшихся: в мерцающем свете факелов их лица обнажены, как у греческого хора в конце трагедии, когда вершится суровое правосудие. Аника смотрит на меня с опаской, как будто догадывается о моем желании отомстить.

– Так добьемся же всего, что в наших силах, – заключает Элени, – не навлекая на себя ревность богов. – Она поднимает бокал к губам и одним большим глотком выпивает содержимое. Выждав секунду и убедившись, что боги ее не покарали, пьем и мы.

Нельзя сказать, что порция узо снимает напряжение, но, во всяком случае, развязывает нам языки по дороге к столу.

– Как-то страшновато пить за богиню мести, – говорит Оливия, садясь за стол.

– Кстати, я довольно много писал о роли мести как одной из главных побудительных сил искусства, – сообщает Сидней Нортон, непринужденно располагаясь во главе стола, где, помнится, всегда сидел Аргос.

– Я думаю, в тосте имелось в виду, что писатели пишут с целью исправить какие-нибудь недостатки, – говорит Йен. – Вспомним, как много Диккенс писал о сиротских приютах и богадельнях…

– Диккенс сам старался избежать богадельни, потому что в ней кончил дни его отец, – вставляет Оливия Нокс. – Я бы сказала, что движущая сила литературных амбиций – заработать на хлеб насущный.

– Есть и получше способы заработать, – возражает Йен. – Да практически любая другая профессия более надежна.

– Так почему ты пишешь, Йен? – спрашиваю я.

Я впервые обращаюсь к нему после того, как он пытался извиниться на яхте, и он смотрит на меня настороженно, как будто ощущает с моей стороны некий подвох.

– Да я, в общем-то, и не пишу больше. – Йен подчеркивает свою решимость, рывком разворачивая салфетку. – А писал скорее для того, чтобы не поддаваться мрачным мыслям. А ты, Майя?

– Я бросила это занятие.

– И очень жаль! – вмешивается Аника. – У тебя получился очень сильный роман. Мне особенно понравилась та часть в конце, где коварная лучшая подруга срывается со скалы и разбивается насмерть.

– А вам не кажется, что это было несколько мелодраматично и надрывно? – осведомляется Сидней, как будто автор обсуждаемой книги не сидит здесь же за столом. Мало того, сама формулировка кажется мне знакомой…

– Аника, а почему ты пишешь? – спрашивает Йен, возможно, чтобы не дать Сиднею дальше препарировать мой первый и единственный роман.

– Бессмертие, – произносит она, делая жест в сторону одной из мраморных статуй, охраняющих террасу. – Разве не для этого мы все пишем? Чтобы избежать смерти и обрести бессмертие? Как сказал Шекспир, «покуда дышит род людской и видят очи»…

– «…да будет жить оно и жизнь дает тебе», – заканчиваю я. – Но Шекспир имел в виду бессмертие возлюбленной, а не свое собственное.

– Так ты хочешь сказать, Майя, что писателями движет любовь? – спрашивает Йен.

Я совсем не это имела в виду, но прежде, чем я успеваю возразить, появляются Билл и Элени с подносами, на которых стоят мезе – тарелочки с оливками и козьим сыром, крошечными рыбками и маринованными фрикадельками, жареной картошкой, политой лимоном, хрустящие пикантные пирожки филло с начинкой из сыра и шпината, кусочки питы с цацики и тарамосалатой. Последнее блюдо должно разогреться при нас на медной сковороде. Билл чиркает зажигалкой, пуская в пляс голубые языки пламени.

– Опа! – восклицает он, и мы все послушно повторяем за ним.

Подавая нам горячий расплавленный сыр, Билл говорит:

– Я нечаянно подслушал вашу дискуссию. Лично я думаю, что все вы упустили из виду самый лучший стимул для написания книг – пищу.

– Я полагаю, это относится к категории заработка на жизнь, приятель, – говорит Йен, подкладывая себе на тарелку фаршированный виноградный лист.

– Я имею в виду не грубую пищу, приятель, – лукаво парирует Билл, указывая на Йена зажигалкой. В воздухе распространяется легкий аромат соперничества и жидкости для зажигалок. – Я имею в виду жажду жизни…

– Тогда это подходит под любовь, – замечает Аника.

– Или секс, – добавляю я.

– Конечно! – Билл