Взаперти - Юсси Адлер-Ольсен

закрутилось по новой. Можно ли вообще меняться камерами? Он сильно сомневался, что такое позволят. Да и какой толк, если тебя переведут всего на несколько метров в сторону? А что, если кто-то плеснёт ему в камеру горючую жидкость и подожжёт её? Имея такие проёмы, как окно на улицу или смотровой глазок в двери камеры, это вполне представлялось возможным.

«Я должен быть начеку всё время. Спать чутко, приближаться к двери камеры в полусогнутом положении, чтобы не превращаться в мишень. Надо поговорить с тюремным персоналом о возможности закрыть окно щитом или затонировать стекло, чтобы меня не было видно снаружи».

После этого он снова начал дышать немного глубже. Главное — вернуть себе хоть какое-то подобие контроля, тогда его врагам будет гораздо труднее до него добраться.

Но паранойя никуда не исчезла.

— Да, Карл, Я обязательно передам Мерете Люнггор, чтобы она перевела полмиллиона семье Мальте Бёгегорда, и чтобы они поскорее отправили его младшего брата на лечение в Германию, — сказала его адвокат.

— Когда ты сейчас вернёшься в камеру, настройся на TV 2 News, потому что там снова будет пресс-конференция, которую созвал начальник убойного отдела. Мы должны очень внимательно следить за тем, что медиа делают с твоей историей. Мы постараемся остановить самое худшее из худшего, но в то же время надо признать, что далеко не всем можно управлять или запретить.

Она посмотрела на Карла затуманенным взглядом, который явно намекал на то, что это дело заняло в её картине мира гораздо больше места, чем она изначально предполагала.

— После того как начальник убойного отдела в Копенгагене обнародовал все аспекты истории с Сисле Парк, общественность, конечно, осталась под сильным впечатлением от работы Отдела «Q» и тебя лично. Но в то же время это подогрело мнение, что ты на протяжении слишком многих лет действовал в одиночку, в обход правил. — Молис пожала плечами. — И худшие из средств массовой информации в этой связи уже успели намекнуть, что таким образом у тебя появилась возможность создать свой собственный, сугубо личный кодекс морали.

Карл кивнул — возможно, в чём-то так оно и было.

— Как твой защитник, я вижу свою задачу в том, чтобы противостоять всему, что может выставить тебя в негативном свете. Но прямо сейчас маятник новостей раскачивается с такой скоростью, что за ним едва удаётся уследить.

— Ну так пусть себе бушует, Молис, — устало произнёс Карл. — Но скажи мне, почему я не вижу здесь Асада, Гордона и Розы? Харди ведь был здесь, значит, и они, по идее, могут прийти.

Обеспокоенная и кривая улыбка не могла скрыть ехидства в её словах:

— Я говорила с Харди, и он сказал, что полиция теперь вынесла чёткое предписание: его визиты в следственный изолятор Слагельсе нежелательны, и то же самое касается твоих коллег из Отдела «Q». К сожалению, это распространяется и на Мону, поскольку она работает в полиции Копенгагена и через это имеет — и имела — возможность получить слишком детальное представление о расследовании против тебя. Всё это делается для того, чтобы «не вставлять палки в колёса дальнейшей работе Ведомства по жалобам на полицию», как они выражаются. Так что полиция сделала из этого свои выводы, и теперь, с учётом контроля твоих посещений и переписки, тебе в будущем придётся довольствоваться только визитами с моей стороны и тем, что я смогу тебе рассказать. В этом они, в конце концов, не могут отказать ни тебе, ни мне.

— Я не понимаю. Значит, я так и не увижу Лусию до того, как мне вынесут приговор? А ведь это может занять месяцы. — Он покачал головой, пытаясь совладать с голосом. — Нельзя так поступать с маленьким ребёнком! — Он на секунду запнулся, прежде чем до него дошла вся глубина происходящего. — Да и со мной, если уж на то пошло!

— К сожалению, можно, Карл. Но пока они могут удерживать такое положение только в течение восьми недель. Ты ведь столько лет в органах, неужели ты не знал, что до этого может дойти?

Карл кивнул, но всё равно был потрясён. Его возможность общаться с коллегами и Моной по поводу своего дела оказалась заблокирована. В принципе, они взорвали все его мосты настолько основательно, что с тем же успехом он мог бы сидеть в тёмной яме и просто ждать своей участи. И опять же — Лусия. Как ему вообще поддерживать с ней связь?

Карл попытался взять себя в руки.

— Послушай, Молис, — сказал он, чтобы отодвинуть шок на задний план. — Не знаю почему, но мне вдруг вспомнилось, как в тюрьме Вестре мне угрожал один человек. От него пахло парфюмом с ароматом цитрусовых. Глупость какая-то, правда?

Молис склонила голову набок и слегка прищурилась. Это был очень резкий и неожиданный переход от той серьёзной темы, о которой они только что говорили, но она ничего не сказала.

— Мужчина, от которого в тюрьме разит парфюмом, — это не самое обычное явление, поэтому я и обратил внимание.

Молис кивнула:

— Да уж, такого в Вестре я точно никогда не встречала.

— Вот именно. А на днях этот запах появился снова. Здесь, прямо в этой комнате.

— Здесь?!

— Да. Сюда заходил адвокат, чтобы поговорить с парой заключённых, и это был точно такой же запах, понимаешь, к чему я веду?

Она кивнула. Смысл до неё дошёл.

— А ты за всю свою практику когда-нибудь замечал заключённых, которые пользуются подобным парфюмом?

Карл усмехнулся:

— Да брось, как по мне, это слишком эксклюзивная вещь. Вот Ice Blue Aqua Velva или Old Spice — это всегда пожалуйста, они там постоянно мелькали, хотя сейчас ими, наверное, уже никто и не пользуется.

Молис улыбнулась:

— К слову, могу сказать тебе, что Гордон прямо сейчас находится в Голландии. Мы все с нетерпением ждём, с чем он вернётся домой.

Карл кивнул:

— Понятно. Я так думаю, Вилберт де Гроот — это ведь с ним он поехал разговаривать?

Она утвердительно кивнула. И больше добавить ей было особо нечего.

И снова «Солдаты Торденшельда» (привычные лица)[100] стояли перед зданием Следственного отдела на Тегльхольмене со своими серьёзными минами и сошедшим на их плечи святым духом экспертности, пока к ним тянулись микрофоны журналистов.

Звук на маленьком плоском экране Карла был скверным, так что ему приходилось сидеть, буквально уткнувшись носом в монитор,