От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

Чтобы сменить тему, Кедров хотел напомнить о ночном бдении на Клязьме, когда умер Брежнев. Боже, как давно это было! Но едва прикоснулся памятью к тому историческому для них разговору, как ощутил сильнейший взрыв чувств, аж кровь ударила в голову, наверное, давление скакнуло. Не в счёте годков дело! Случилось то, чего они в страшном сне представить не могли. Они эпохи считали, в которых жили, а на деле сама жизнь рухнула. Снова мелькнула мысль о двух странах, в которых, не покидая отчего дома, довелось ему быть на этом свете. Несравнимы, несопоставимы! Две галактики. Но столбовая-то дорога у них одна. В подсознании незыблемо сидело, что обе страны – одного корня, что набор хромосом, таящий в себе наследственность, у них общий. Рухнула держава в красной обёртке, но генетика-то, она должна быть в норме. И остатки сталинской элиты, старичьё, за ненадобностью выброшенное со стремнины жизни, догнивающее на отмели, – это старичьё и хранит хромосомы, ответственные за генетическую память. Как передать потомкам духовную силу, доставшуюся нам от предков? «Мы сберегли державу в страшном бою, – высокопарно воскликнул в мыслях Кондрат, – мы возродили её. Наши дети тоже должны творить великую историю».

Вдруг осёкся мыслью, да так резко, что голова невольно дёрнулась.

– Ты чего, Кондрат? – удивился Мартын.

– Погоди, дай додумать.

Дума навалилась тяжёлая, невидящими глазами упёрся в хрустальный графинчик посреди стола. Дети… Великая история… Что за чушь? Какого чёрта? Дети сталинской элиты напрочь просрали страну, отдали её на поток и разграбление историческим недругам, на посмешище выставили, сами на пошлость, на радужный блуд подсели. Сговорчивыми ребята оказались. Вместо удалой русской плясовой в падучей бьются под чужую музыку. Кругом иноземный щебет. Жуткую чужеземную заразу подхватили, изводят бывшую великую державу. Э-эх, взять бы их за нежное… И снова – горькая мысль о самом себе: какое лихо на старости лет выпало, а! Опустошённая душа! В голове закружились разорванные строки чьих-то стихов. Попались они Кондрату на глаза случайно, года два назад, и запали в душу. «Что было родиной, того сегодня нет… С родины не уезжал, за что меня её лишили?.. В той отчизне я родился, которой больше нет… Просвистали!» Это «просвистали» резануло больше всего – именно что просвистали великую державу. Про-сви-стали!

Никогда – ни-ког-да! – его не охватывала паника, даже в миг смертельной опасности, это был его, кедровский характер. Но сейчас… Что может быть страшнее предательства детей? Оно делает ничтожной собственную жизнь, – всё курам на смех! – в клочья рвёт надежды на будущее. Как же так? – застучало в мозгу. – Как же так? Дети сталинской элиты, провозгласив себя новой, интеллектуальной, элитой – какая они элита? Илитка! – лакействуют перед хозяином в высоком цилиндре, унижают русскую гордость, услужливо подхрюкивая зарубежным волынкам. Юридизмами прозападными загон для России огородили и дрессируют, доллару осанну поют, с протянутой рукой перед МВФ кланяются. Дмитрий тоже хорош, не из первачей, но тоже подхрюкивал… Народ раздавлен нищетой, отравлен развратной попсой, духовно повержен потоками пошлости, народное самосознание угасает, разобщён, кругом апатия, в душах пустоши да гари. Национальную мысль загнали в подполье, бал правит шобла политических лилипутов, и некому сегодня противостоять внутренней болезни, разъедающей страну. Балаган!

Наверное, он выпил лишнюю рюмку, потому что горькая обида сжала сердце. Он не видел и не слышал сидящего напротив Глеба, весь ушёл в себя. Хромосомы… В детях случилась мутация, у них лишняя хромосома, отсюда и дауны…

Чувство горечи жгло нестерпимо. Потянулся к графинчику освежить рюмку.

Мартын повторил:

– Эй, герой, на тебе лица нет. Не слышишь, что ли? Тебе, пожалуй, хватит. Хотел что-то сказануть, да умолк намертво, словно отрешился. Даже лапти не плетёшь. Пластинку заело?

У Кондрата вдруг горло одеревенело. Сказал сипло:

– Клязьму вспомнил. Мы с тобой эпохи считали, в которых жили, а теперь ни страны, ни эпохи. Гнилые времена… Пусто в душе, Глеб.

– А-а-а! – торжествующе взревел Мартын. – Несладко в изгоях режима? Помню, помню, как ты про свой клан Кедровых божился, а я сомневался, потому что уже при хрущёвской слякоти гниль пошла.

У Кондрата голос снова прорезался:

– Уймись! Лучше скажи, что делать. Ты же у нас самый умный.

– Чего это вдруг? Самым умным у нас всегда ты был. Фабрика мысли!

– Отставить разговорчики в строю! – вмешалась Наташа. – Кондрат, тебе и вправду хватит.

Кедров тряхнул головой, словно сбрасывая внезапно налетевшие страшные мысли. Минутная растерянность, даже небывалая паника, отступили.

– А ежели серьёзно, Глеб, что делать? Вот так сидеть за столом, и Бог с ней, с державой? Или флаг в руки – и на митинг?

– Проповедовать на площадях? Рассердясь на вши, да шубу в печь? Государевы псы нас на митингах только и ждут… Чтобы скорее по гробам заколотить. Не мели чушь. Или какое тайное общество задумал на манер зюганата? Смотри, из медиапушек расстреляют, как индийских сипаев.

– Мутация в элитах случилась, вот что я тебе, Глеб, скажу. А мутация – дело наследственное, от нынешних даунов политических доброго семени уже не жди. Сам кричал «Па-ча-му?» А вот потому, что генетический сбой. Всё! Теперь пиши пропало, тушите свет.

Мартын молча потянулся к графинчику, наполнил обе рюмки.

– Ну, за упокой мы пить не будем, нам с тобой это не пристало. Но ты меня сегодня удивил. Раньше говорил, что на краю смерти духом не пал, на себя огонь вызвал. А теперь – пиши пропало. Караул! Духовная катастрофа! Гляди, сколько ты мне снеди разухабистой привёз, я красной икры уже тыщу лет не видел, как без неё не пропал, ума не приложу. А у тебя от неё, наверное, изжога. Выходит, ты сыто зажил, на тёплой печи пригрелся, на паях да при паях пристроился – и сразу в панику. Прижали к стенке, поэтому – адью, не поминайте лихом. Вот оно, Кондрат, как бывает, основоположники, они верно про бытие-сознание писали, про мышление сословное. А ну-ка, пресыщенный, держать шаг! Пьём без тоста. Антракт!

В антракте Наташа сменила посуду, обновила чайные приготовления. А они молчали, думая каждый о своём.

Наконец Мартын сказал:

– Ты спрашиваешь, что делать? А почём я знаю? Я же тебе сказал, мужики сидят в окопах, в глухой обороне. Подмоги не ждут, надежд не питают, но стоят насмерть. Да, их танками могут закатать, я не исключаю, сегодня сила у твоих мутантов. Что с ними будет, что с нами будет, – показал рукой на Кондрата и своей груди коснулся, – мне неведомо, я и думать об этом не хочу. Возможно, всё-таки пропишут ижицу. Однако же, Кондрат, живу с твёрдой