От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

Но у Ельцина была своя игра.

12 октября президент созвал Совет Безопасности, цикнул-чикнул, выразительно поиграл лицом, да так ударил в набат, что речь пошла о диверсии и заговоре. Полыхнул гранд-скандал: немедля «выправить ситуацию»! Финансовый манёвр на бирже обернулся грандиозной политической мистификацией и созданием комиссии по его расследованию.

13 октября курс доллара «силой» вернули к прежним значениям, и тарантас Черномырдина застрял, словно бричка Чичикова: правительство не погасило долги по зарплатам, Геращенко в тот же день подал в отставку.

Но цены, моментально скакнувшие в «Чёрный вторник» почти на треть, так и остались на заоблачном уровне.

За финансово-политическую драку верхов расплатился народ.

Алексея Журбу «Чёрный вторник» сначала потревожил причитаниями мамы о заметном вздорожании в магазине рыбного филе, а на малаховском рынке – требухи и говядины, даже вялой. Зоя говорила, что учителя стонут: уже и продуктовая просрочка, на которой многие жили, стала не по карману. Рассказывала, что злые анекдоты про власть, про Ельцина вывелись. «Анекдот – это же иносказание. А сейчас народ напрямую рубит, до остервенения, не стесняется. Зачем ему хитрые выдумки в обход?»

За медийным расследованием валютного краха Алексей следил вполуха – вполглаза, считая, что «Финансист» Драйзера, читаный в беззаботные пражские дни, тему исчерпал и новая Россия повторяет биржевой опыт молодого капитализма. Но когда пошли разговоры о «блефе» Центробанка и фарсе «Фороса в Сочи», когда резкое подорожание продуктов по времени сошлось с невыплатой зарплат, Алексей, говоря по-крестьянски, начал чесать репу. Правда, и в институте, и в Зоиной школе с авансами и получками был порядок, но Журба не о себе думал, его, как повелось, зацепили исторические переклички.

Президент и премьер не поделили власть, случилось глубинное, не зримое народом противостояние Кремля и правительства, вспыхнула исподняя политическая возня-вражда, в которой интерес государства – побоку. В итоге Россия глубже увязла в долгах, в трясине безысходности, подспудно тяготея к внешнему управлению. Но разве не то же самое случилось в СССР на переломе 70-х? Разве не аукнулась потаённая политическая распря между Генсеком и председателем правительства торможением косыгинской реформы, застоем, а затем прозападным курсом Горбачёва?

Конечно, «Чёрный вторник» – семечки рядом с трагедией советских лет, когда страну, шедшую в гору, вдвое обгонявшую Америку по темпам роста, вдруг схватили под уздцы – и тпру-у-у! Кто коварно раздул внутрипартийную смуту между Брежневым и Косыгиным? Кто ловко вытащил из рукава пражскую весну 68 года, чтобы придушить наши реформы, – вот, мол, к чему ведёт хозяйственная самостоятельность. Кто жаждал перевести стрелки, убрать СССР с магистрального хода и затолкать державу в тупики застоя?

Журба удивлялся: сегодняшняя жизнь то и дело возвращает его к истории с СОФЭ, а через неё – к Василию Леонтьеву. Столько странных, случайных совпадений накопилось в его «сценарии», что оторопь берёт. До фантастики, до бреда доходит, до помышлений о высших силах. Арон Каценэленбоген, который вбросил СОФЭ в научный обиход, он же до ЦЭМИ занимался экономикой на заводе «Фрезер». И кто может объяснить, почему через тридцать лет, в 89 году, Василия Леонтьева повезли «смотреть» экономику именно на «Фрезер»? В Москве сотни заводов – почему «Фрезер»? Ясно же, никаких прямых связей здесь нет и быть не может, это мистика. Но вспомнить про Каценэленбогена она заставила. И едва Журба стал разыскивать его следы, как без труда выяснил: Арон Каценэленбоген эмигрировал в Америку. Давным-давно, аж в 73-м, сразу после того как СОФЭ, похоронив косыгинскую реформу, сама испустила дух.

Вот тебе и мистика с «Фрезером». Не будь её, забыл бы о Каценэленбогене. А его история – загадка СОФЭ. Кстати, в Штатах он общался с Леонтьевым?

Пришлось снова созваниваться с Глаголевым.

На этот раз они решили встретиться на Тверском бульваре. Не торопясь, двинулись от Пушкинской к Никитским, и Глаголев для разминки рассказал, что в начале 70-х дважды видел здесь знаменитую в ту пору Долорес Ибаррури, главу испанской компартии, – она жила где-то рядом и совершала на бульваре дневные променады.

Навстречу с громким неразборчивым хихиканьем шли две вёрткие пародийные девицы в мини-юбках с разрезом – одна грудастая, другая губастая. Словно углём нарисованные брови толщиной с палец, накладные ресницы торчат, как щетина на посудном ёршике, тёмно-коричневая помада чуть ли не от уха до уха. Глаголев уловил невольную оторопь Алексея, сказал со смешком:

– Бунина помнишь? Рать бесноватых… Примитивная бульварщина, мы же на бульваре. Сгусток пошлости, стиль гранж, хотя они такого слова не знают. Безвозвратные потери поколения, тотально оболваненные… Косметика из подземного перехода, шик новых неимущих. Разве в малаховской пасторали таких нет?

Журба не прогуливался по малаховским бродвеям, не знал, что ответить. Подумал: «Наверное, и у нас есть такие шмары местного разлива».

Когда разминулись с модницами на выпасе, Глаголев вышел на главную тему. Засмеялся:

– Вообще говоря, Алексей, я должен предупредить, что умные люди за историю СОФЭ не берутся. Риск немалый…

О «жизнедеятельности» Каценэленбогена в Америке Глаголеву ничего не было известно. Ядовито отшутился:

– Я Арона хорошо знал, не за колбасой же он рванул за океан. Думаю, боковая родня Карла Маркса живёт на проценты с «Капитала». Кажется, «Эхо Москвы» вякнуло, что он в Штатах прилично устроился. А «Эхо», сами знаете, – снова засмеялся, – никогда не лжёт.

Зато прочитал историку Журбе лекцию о Нобелевском лауреате, «чикагском гуру» Мильтоне Фридмане, на счету которого банкротство двух стран, которые взяли его идеи, – Аргентины и Израиля. Безрассудно свободный рынок и биржевые игрища в обоих случаях привели к тому, что люди бросились делать деньги, деньги и деньги, пренебрегая производством товаров. Вместо изобилия – кукиш с маслом, пока не указали Мильтону на дверь. Случайно ли в Америке, в отличие от Леонтьева, чьи идеи широко применяли на практике, Фридмана за версту не подпускали к управлению экономикой, чествуя как экзотическую сладкоголосую «сирену» свободного рынка, предназначенную коварно соблазнять и губить простофиль из других государств.

На эту удочку попался и горячий приверженец чикагской школы Мильтона Фридмана, чмокающий «мальчик в коротких штанишках», примитивный доктринёр Гайдар, в чьи кривые руки Ельцин отдал российскую экономику.

А Гайдар, этот бездарный экономический штурмовик, опереточный властелин рыночной истины, в двадцать раз сокративший бюджет науки, сидевший «на подсосе» у чикагской школы Мильтона Фридмана, был учеником Шаталина, главного пропагандиста СОФЭ. Именно Шаталин подсунул Гайдару в «Коммунист» и Лациса. И именно Шаталин пригласил в СССР небезызвестного Джеффри Сакса, лично встречал его в Шереметьево.

Журба поражался тому, как красиво всё было разыграно. Сакса представили самым авторитетным американским советником, и после краха СССР Гайдар устраивал его встречи с Ельциным. Само собой, Сакс пел осанну молодым российским