От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

Николай Иванович Рыжков! Мог ли полукриминальный спекулянт Виктор Рябовол, выбивавший копейку из мелких сделок, мечтать, что будет сидеть за одним дискуссионным, а затем богато накрытым столом с председателем Совмина, неважно, что бывшим? А рядом отставные министры, многозвёздные генералы, – да, в штатском, но генерал он и без погон виден! – академики, депутаты. Сенаторы! И он, прежнее ничто, заурядный делец, удачно оседлавший время большого хапка и разбогатевший на незаконных махинациях, он, Виктор Рябовол, с этими знаменитыми людьми на равных! Отныне он полноправный «гражданин» новой интеллектуальной элиты – название клуба тешило самолюбие.

Более того, он чувствовал, с каким уважением встретили его, когда он пришёл в клубном пиджаке с гербовыми пуговицами, эмаль. А уж когда подкатил к особняку на Большой Коммунистической в только что купленном «Бэнтли» и шофёр, выскочив из-за руля, подобострастно открыл ему дверцу, тут и вовсе. Сменил обычного «японца» на роскошный лимузин! Паркинга у Семаги не было, зато у Виктора уже был портативный кнопочный радиотелефон, и все видели, как под шапочный разбор он вызывал машину.

Флёр элитарности туманил голову. Он никогда не думал, что чувство принадлежности к элите может быть таким трепетным, таким возвышающим. И таким полезным! Нет, речь не шла о том, что в интеллектуально-деловом клубе завязывались какие-то интересные деловые связи, как раз по этой части здесь было слабовато. Но пребывая в непривычной атмосфере политико-экономических суждений, Рябовол, соразмеряя день сегодняшний с завтрашним, по-новому осмыслял свои грядущие пути-дороги, корректировал планы. И всё яснее осознавал, что на следующем этапе жизненной гонки без депутатского чина ему не обойтись.

Впрочем, быстро крепло и другое чувство. На заседаниях клуба он с душевным восторгом воспринимал большие смыслы, через которые открывались новые горизонты мышления. Однако отнюдь не всегда разделял мнение элитарной патриотии, этих пламенных, а возможно, и показных отчизнолюбцев, – кто их знает? Административно-научная элита советского возраста, она, конечно, глубокомысленна, но начинает отставать от экспресса современной жизни. Такие, как он, Рябовол, молодой владельческий класс, люди больших денег, дельцы новой формации, на многое смотрят иначе, у них свои смыслы. Разумеется, Виктор не считал нужным «умственность свою показать», вступать в дискуссию, в этом не было надобности, здесь вопросы всего лишь обсуждали, а не решали. Но начинал осознавать новое триединство – имя, слава, деньги, – понимая, что завтра, когда укрепит свой элитарный статус, он предназначен сказать элите своё слово, и к нему прислушаются. Он сорвёт банк, начнёт влиять на настроение этой изощрённой публики, поведёт её за собой. Царь горы! Как-то мелькнула мысль: «А для авторитету не присовокупить ли к будущему депутатству учёную степень в какой-нибудь из престижных дисциплин? Какие проблемы? Теперь это просто». Живи сильнее, парень!

Однажды при клубном разъезде позвал Палыча в свой «Бентли», приобнял за плечи, сказал:

– Ты, как обычно, оказался прав. Думу мы возьмём, в этом я уверен. Крыша сверху у тебя будет. Теперь думай дальше, ищи, рыскай умом. Настают новые времена. С проституцией покончено, пришла эпоха секс-работниц и ударниц эротического труда… Кстати, ты давно ездил по Поварской?

– А что?

– Там дома появились интересные, крышами они не заканчиваются. На крышах шикарные надстройки, зелёные насаждения.

Ну, Палычу разжёвывать намёки не надо. Он понимающе хмыкнул.

33

В тот раз Дмитрий заглянул на Староконюшенный случайно. Ехал по Пречистенке, вот и приспичило нырнуть вглубь арбатских переулков. В угловой кондитерской взял сдобы для чаепития, ягодную «корзиночку» для Никитки и завалился в отчий дом сюрпризом.

Пока мама накрывала стол, по обыкновению устроились в кабинете с окном на мидовский шпиль, разрешив Никитке катать по ковру пожарную машину. Было тихо, спокойно.

А говорить не хотелось.

Настроение у Дмитрия было не то чтобы смутное, а скорее без подъёма, скучная душевная вялость. И не сегодня это началось, не вчера, не неделю и не месяц назад – апатия одолевала давно. Он, конечно, понимал, в чём дело, и с нежностью думал об Уле: если бы не она, он совсем бы скис, скуксился. Не исключено, мог и запить. А что? Добротные мужики именно от душевных передряг и спиваются. Или начинают ускоряться порошком.

Впрочем, передряг как таковых не было. Была долгая, нудная, тягучая мысль о том, что всё идёт совсем-совсем не так, как он чаял, что его ставка на прорабов перестройки бита. Дело даже не в экономической катастрофе, угрожающей стране, это огромная общая беда, которую Дмитрию не избыть. Но он, в отличие от Ульяны, которая пахала на перестроечную гвардию, однако изначально знала ей цену, «продал душу» нечестивцам, громко голосившим о демократии. Он не умел двоиться, не умел делать одно, а думать другое, и вот результат – разочарование в жизни, в бывших друзьях, в самом себе. Тоска пала на сердце. Да-а, если бы не Уля, если бы не прочный семейный тыл, дело было бы совсем швах.

Тяжёлые мысли о своей неактуальности тяготили. Уже несколько лет он страдал «аглицким сплином» и хорошо помнил день, когда что-то в его душе словно оборвалось и наступила эта неотступная мерзкая вялость, убивающая радость бытия. Жизнь на задворках. Полный тухляк. Клиника. Вроде бы дверь в будущее распахнута, шагай. Да окно в прошлое не закрыто. Вот он и торчит на сквозняке, от которого и простыть раз плюнуть, да и воспаление лёгких схватить немудрено. Как шутила Уля, чердак у него запылился. Услышал:

– Что-то ты невесел, нос повесил.

Кисло улыбнулся:

– Тяготят воспоминания.

– Ну-ка…

– Это, отец, песня долгая. Но если о том, на чём меня поймал твой вопрос, то, сдаётся, и тебе будет любопытно. Могу поведать.

Откинулся в гостевом кресле, положил ногу на ногу.

– Ты помнишь эпопею со съездами народных депутатов. Уж такая кутерьма была, что ни продохнуть, минуты свободной не было.

– Ну, положим, ты, насколько я потом понял, ещё кое для чего время находил, – подколол Кондрат.

На этот раз Дмитрий улыбался широко.

– Кабы тогда время не нашёл, не знаю, что со мной ныне было бы. От разочарований только семейный уют и спасает… Так вот, в той кутерьме вокруг нас крутилось много журналистов, с одним из них, Перегудиным Вячеславом, я потом не раз пересекался – среда-то общая. После краха СССР он работал в «Общей газете» у Егора Яковлева. А как-то встретил его в Доме кино, на презентации книги другого, главного Яковлева, и вижу, Перегудин смурной, злой, глаза погасшие, не поздоровался, а что-то буркнул. Я его за рукав: «Ты чего?» Тут его и прорвало. Рассказал, что на «Общую газету» Егору отвалили сверху денег немерено, а он её на себя зарегистрировал. И недавно продал за миллионы. Ну, об этом писали, я