От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

это знал. Но подробности, подробности, отец, ты же знаешь, дьявол в деталях. А детали сумасшедшие. Оказывается, Егор деньги положил в карман, до журналистов ему и дела нет. Да и новому хозяину они не нужны, он газету вот-вот закроет, видать, покупка была с фокусом. Перегудин жаловался: «На улице я. На подножном корме. В потолок не плюю, язык на плече, а всё равно фуфлыжничать приходится. Как жить, не знаю». Вот тебе, отец, и Егор Яковлев, светоч демократии. С каким блеском начинал и как паскудно закончил. Кладбищенская жуть.

– И ты в нём разочарован? – усмехнулся Кондрат.

– Не в нём, в себе! Я же на них по совести вкалывал, от души. Хотя Уля предупреждала, она с ними демократическое танго из нужды танцевала, но им не доверяла, говорила, в любой момент на ногу наступят, публика ненадёжная. А сейчас мои душевные раны врачует. – Вдруг снова улыбнулся. – А я помню, как ты, не зная, рисовал её облик, мол, вдоволь повидал таких охотниц за чужими мужьями, не пара она тебе. Я тебя слушал и дивился: всё верно отец говорит, и фигуристая, и боевая раскраска, и модница, и говорунья, и подать себя умеет. – Рассмеялся. – И прикидывал: надо же, внешние приметы полностью сходятся, можно брать!

Кондрат задумался. Он уже неплохо знал Ульяну и по домашним общениям, и по работе. Две невестки, Варя и Ульяна, – из разных миров, настолько не схожи, что их нельзя сравнивать. Но обе незаурядные. Уля – он впервые мысленно назвал её Улей – разрушила его давний стереотип о модной стерве, оказалась она женщиной душевной, вдобавок умницей, каких поискать. А Варя… Вспомнил о Варе, и невольно губы дрогнули. Очень уж удачно он свёл её с Матвеем. А Матвей-то, Матвей… Примерно через полгода напросился в гости и, сидя вот в этом кресле, совсем другой, непохожий на себя, переполненный чувствами, «падал в ноги» уже не за помощью, а с благодарностью безмерной. Не стесняясь своей восторженности, какая за ним никогда не водилась, – сдержанный на эмоции сибиряк, – сбивчиво объяснял, что мечтал жениться, и когда с Варей познакомился, ни о чём другом думать не думал. Но потом что-то случилось, вспыхнул душевный пожар, и уж так они оба счастливы, так счастливы, что словами передать невозможно. Не чаял, не гадал он о таком великом счастье. Чуть ли не со слезой восторга объяснял: «Кондрат Егорыч, Кондрат Егорыч, я же её на руках ношу, на руках! Буквально! Буквально, Кондрат Егорыч!» К тому же Варя решила родить, и они поторопились, потому что возраст поджимает. С жильём проблем нет, объединят квартиры…

– Ты чему улыбаешься, отец?

Кедров ответил не сразу:

– Ты лучше скажи вот что… – Сделал паузу, кивнул в сторону Никитки. – Сводный брат у него есть. А родной?

Дмитрий понял, нахмурился:

– Это самый тяжёлый вопрос, Уля страдает неимоверно, извелась. На эту тему у нас наложено табу. Меня только Тютчев согревает. Помнишь? Чему бы жизнь нас ни учила, сердце верит в чудеса…

Кондрат не помнил, ибо слышал эти строки впервые. Но в душе они отозвались волной тёплых воспоминаний. Разве мог он мечтать, что усыновит Никитку, будет сам его воспитывать? А сердце верило в чудеса – именно так!

Сменил тему:

– Филипп зовёт в интеллектуально-деловой клуб Рыжкова, завтра у них гость особо знатный. Но я откажусь, давно на людях не был, отвык.

– Что за гость?

– Официальных сообщений нет, а он, выходит, в Москве. Странно. Госсекретарь США, бывший, Джеймс Бэйкер. Который клялся, что НАТО ни на дюйм не продвинется на Восток.

– Ин-те-рес-но. Принимал капитуляцию СССР.

– В моём понимании СССР не капитулировал, а покончил с собой, самоубийство. Не оставив завещания… Кстати, недавно на Арбате Метлока видел, посла американского. В одиночестве прогуливался, его же в лицо не знают. Мелькнула шальная мысль сказать ему пару ласковых…

– По части судьбы СССР разговоров на век хватит. А помнишь, ты мне цитировал Черчилля, который сказал, что если сегодняшнее увлечётся спорами с прошлым, то у него не будет будущего. Или что-то в этом роде. Но смысл понятен.

– Ну, о том, что ваше поколение ещё восплачет об СССР, я не сомневаюсь. Но у истории заднего хода нет. Надо, дорогой мой, учиться жить по своим болезням. Это для каждого человека важно – уж какие изъяны у людей бывают, а они счастливы. Да и страны… Смотри, Швейцария, отлучённая от моря, как научилась! Россия без Союза тоже научится, на этот счёт нам не привыкать.

– Что-то тебя, отец, на философию потянуло.

– Мама это тоже заметила. В том, наверное, дело, что в 91-м меня сильно тряхнуло, а теперь потихоньку наладилось, да и новое дело появилось. – Кивнул на Никитку. – Вот и смышляю, как у него судьба сложится. Моя на большую эпоху выпала, твоя – на нынешнее безвременье. Но хочу верить, не доломать нас метлокам.

– Ты неисправим, снова грозишь светлым завтра.

Кондрат рассмеялся:

– Что ж, по партийным документам мы семьдесят лет пытались растить нравственную личность – не вышло, что поделаешь. Зато вы мигом взрастили нового русского, который весь мир потрясает своим разгулом. Поздравляю.

– Ну, положим, этот новый русский далеко не всегда русский.

Кондрат внимательно посмотрел на сына.

– А ты глубже начал смотреть, за тобой такого не значилось. Похоже, Ульяна основательно поработала, узнаю её интонацию.

Дмитрий поднялся с кресла, обнял отца за плечи.

– Она, отец, она. Шутки шутками, а она большими смыслами живёт, лучше меня жизнь понимает. Помнишь, я тебе говорил, что она карякиным-яковлевым изначально не доверяла, хотя и работала на них? А на днях, в субботу, судили-рядили у телевизора – шла забойная программа Познера, – что с нами со всеми происходит, а она вдруг предъявила мне Бунина: народные беды – это хлеб нашей интеллигенции. Это же когда было сказано! В иную историческую эпоху, совсем иную. А как точно, как верно! Непреходяще… Смотри, сколько деятелей смачно зажили на сегодняшних нескладухах, телевизионные познеры просто расцвели.

– Познер с его советским прошлым и тремя гражданствами, с его «пипл схавает» – это не личность. Это профессия. Он и осуждения не достоин, навозник. Хотя-я… И средь насекомых попадаются слоны.

– Уля его иначе как благомыслом не называет – по Оруэллу, матёрым приспособленцем. Я с ней согласен, лицемерие – грех нашей интеллигенции.

– Много их, этих незаконорожденных деятелей 91 года, целая популяция… – Улыбнулся. – А я знаешь о чём подумал? В девяносто первом мы избавились от железного занавеса, а вместо него получили железные двери в квартирах. Такое время настало, что в оба смотреть приходится, даже на Староконюшенном. Я тоже заказал, должны через пару недель поставить.

Дмитрий вернулся к прежней теме:

– А вот ты про Джеймса Бейкера говорил… Я тут подумал…

– Мне любопытно, как Рыжков до него докопался. Возможно,