От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

На Люсиновскую Дмитрий Кедров добрался около десяти. И с удивлением увидел, что стол на кухне накрыт празднично. Правда, без спиртного, однако с пирожными, а главное, посуда не повседневная, а нарядная, не из кухонного шкафа, а из комнатного серванта. Весело потирая руки, воскликнул:

– Та-ак, что празднуем?

– Садись и сначала расскажи про Бейкера. Мне Филипп Денисович сказал, что договорился с Семагой о твоей персоне, потому и не волновалась, что тебя долго нет. Мог бы и позвонить.

– Ну, извини, извини, моя дорогая. Сейчас всё изложу, хотя сам до сих пор не могу очухаться от услышанного.

Ульяна налила чай, села напротив в классической бабьей позе – подперев голову ладонью одной руки. Слушала внимательно, не перебивая, только брови иногда играли, выдавая удивление. Когда Дмитрий иссяк, заговорила не сразу, оно и правда – было над чем подумать. Наконец сказала:

– Да-а, очень неожиданно… Буш повторил судьбу Черчилля. Черчилль выиграл войну, а его прокатили на выборах. Так же и Буш выиграл холодную войну, а его не избрали на второй срок. Обидно! Вот он сгоряча и мстил своим оппонентам. Сейчас-то ничего подобного не говорит. Чтобы разобраться, не лукавил ли, надо с головой в те годы нырнуть, вспомнить, как он Горбачёва соблазнял. А с другой стороны… Как бы ни было, а точка зрения потрясающая, никому в голову не приходила. Если бы Бэйкер не ссылался на «Нью-Йорк таймс», я бы решила, что это полемический приём, задним числом. А одна фраза, на мой взгляд, может… нет, не может, а должна стать пророческой. Никто сегодня в это не поверит, а я верю!

– Знаю, знаю, – рассмеялся Дмитрий. – Как же не обратить на неё внимание! Россия рано или поздно пришлёт Америке отдельный счёт!

Ульяна в знак согласия хлопнула его по ладони, озорно воскликнула:

– Умора! Не вынес ли Буш приговор Америке? Завтра снова мне всё перескажешь, есть над чем поразмыслить. А ещё что было интересного? Знакомых встретил?

– Ты Перегудина знаешь?

– Кто же его не знает!

– Он снова ноет. И лютует, у него язык-то не на привязи. Гневается, что Заславская, которая в перестройку всем давала, сейчас не дала ему интервью. Забилась в научную нору, пожизненно спряталась. А сам он теперь как дрыщ.

– Заславская твоя старая любовь.

– Не в ней дело. Перегудин говорит, что вся перестроечная гвардия как бы в воздусях благорастворилась. Вроде бы есть они, а не на виду. Твоего Егора Яковлева клянёт за продажу «Общей газеты». Лацис угас. А кто сделал карьеру, типа Лукина, те особняком держатся, о перестроечных подвигах говорить не любят. Кто-то иммигрировал.

Ульяна задумалась, приложилась к пирожному, хлебнула остывающий чай.

– Понимаешь, Димка, странные на белом свете вещи происходят, сплошное дежавю. Я тебе говорила, у нас в МОСТе работает Глаголев, из бывших цековцев, экономист, занимался косыгинской реформой. И этот Глаголев принёс рукописную тетрадь, которую ему дал какой-то знакомый. А в тетради подробно изложено, как группа неких деятелей торпедировала косыгинскую реформу, шепнув Брежневу, что Косыгин становится его конкурентом. Я деталей не знаю, но Глаголев рассказывал, что эти люди, похоронив реформу экономики, сразу исчезли. А Филипп Денисович сказал, что они почти все эмигрировали в Америку. И вот прикинь, Дима, получается один в один. На переломе семидесятых тесная когорта каких-то деятелей сорвала экономический рывок страны и, как ты говоришь, благорастворилась в воздусях. И на переломе девяностых случилось то же самое: тесная когорта прорабов развалила страну и тоже благорастворилась в воздусях.

Дмитрий тяжело вздохнул:

– Ты, как всегда, в корень смотришь. Мне отец об этом говорил, и, что удивительно, по косыгинской реформе и перестройке мелькают одни и те же фамилии.

– Этого я не знаю, но сам факт меня потрясает. На переломных этапах дважды появляется на политической сцене тесная группа людей, которой удаётся помешать развитию страны. И дважды эти люди, сделав чёрное дело, куда-то исчезают. Неважно, разные это люди или одни и те же. Главное, что очень уж оба случая похожи. А случаи-то по-настоящему исторические. Подумай, Димка. Разве нет в этом странном совпадении чего-то такого, над чем надо бы поразмыслить особо? Разве это суемудрие, Димка?

– Но не сейчас, Уля, взгляни на часы. Кстати, ты мне так и не сказала, что мы сервизными чашками празднуем?

Ульяна улыбнулась:

– Слава богу, вспомнил… Дай руку. – Взяла его руку, протянутую через стол, погладила пальцы. – Димка, я тебе не говорила, что сдала анализ. А сегодня пришли результаты… Я беременна.

И из её глаза выкатилась слеза.

– Сама не знаю, от чего слёзы, от счастья или от новых тревог. Надо ведь ещё вы́носить. И вообще, неизвестно, как дальше будет.

Дмитрий сжал её пальцы, и они долго сидели молча, держась за руки, понимая, что начинается новый этап их жизни.

Наконец Ульяна взяла свою руку, утёрла салфеткой слезу.

– Поверь, Димка, твой сегодняшний рассказ про клуб Рыжкова, про этого Бейкера удивительно совпал с моим настроением. Знаешь, о чём я сейчас думаю?

– Конечно, знаю.

– Нет, не знаешь и не угадаешь. А думаю я вот о чём. Абсолютно уверена, без всяких обследований, что у нас родится мальчик. Сейчас у всех, кого я знаю, рождаются мальчики. А по народному поверью это означает, что через двадцать лет… – Дмитрий вопросительно поднял брови, и Ульяна в своей неотразимо убедительной манере, без пафоса, но твёрдо сказала: – Димка, ты же знаешь, я неискоренимая оптимистка. И как бы сейчас ни было тяжко, как бы ни грозили России судьбой СССР, верю, что русские мальчики оправдают опасения Буша, выставят Америке исторический счёт.

Часть вторая

Алёшин бугор

1

Дневной жар свалил, было безветренно и уютно. Дмитрий Кедров сидел на шатком скрипучем крыльце, тысячи раз обмытом дождями и талыми снегами, и душу его переполняли восторги.

Просторная пятистенка с шиферной крышей, кое-где уже тронутой зеленью мха, приютилась на краю деревни, и сразу за дырявым тыном начиналось заброшенное поле с куртинами дикого бересклета. Сколько хватало глаз, отсюда, с бугра, открывалось такое широкое раздолье-приволье, что дух захватывало. Ниже, у подножья пологого ската, радовал глаз невесть откуда набежавший сюда берёзовый перелесок, – по грибы туда, наверное, с косой ходят! – за ним снова лежало широкое поле, а дальше до горизонта поднимались тёмные лесные увалы.

Кедровы закатились в эту глухую вымирающую деревеньку случайно. Мечта о даче зацепила Ульяну после рождения Тимоши, о чём она объявила сразу по возвращении из роддома, однако пять лет ни разу не обмолвилась на эту тему, понимая, сколь она болезненна для мужа, маявшегося от