От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

А где ухватить свою выгоду? Как рыбку съесть и косточкой не подавиться?

В родных пенатах мысли совсем успокоились. Старший брат Терентий, с которым они вечно собачились, пребывал где-то в сибирской тайге – формально по своей воле, но, похоже, из-за комбинации жизненных обстоятельств, – и ничто не мешало Арсению углубиться в размышления о наступивших мутных днях. В итоге он пришёл к выводу, что вовремя включил мозги, ибо, вопреки образному суждению директора, отправился в путь не босиком – как минимум в сандалиях. Приняв судьбоносное решение, он три месяца – по будням вечерами, в выходные с утра до ночи – сидел в Публичке и листал дореволюционные журналы. Знаменитая Публичка на Невском, у Екатерининского сквера, когда-то называлась Императорской библиотекой и хранила в архивах историю бизнеса на Руси. В советские годы библиотеку нарекли Российской, царские архивы засекретили. После 91-го её окрестили Национальной, и периодика столетней давности стала общедоступна. Арсений с упоением набросился на старые журналы, многие из которых были неразрезанными, и не без удивления обнаружил, что в его жизни возник новый интерес. В безмятежном деревенском покое, с любимым сызмальства птичьим перекликом, случайный поначалу интерес вырос до жгучего стремления ухватить за хвост жар-птицу завтрашнего дня.

Как ни странно, этот порыв, на уровне азарта, придал его мыслям неведомое ранее направление.

Хотя крещён, в Бога он не верил, считая, что в силах обустроить жизнь без потусторонних подсказок. И всё же, попросив мать в летнюю пору нежарко истопить печь, по детской памяти забравшись на тёплую лежанку и под тихое пение сверчка обдумывая рисковый жизненный шаг, Арсений впервые задался вопросом: а сам ли он измыслил сей причудливый зигзаг судьбы или же решение пришло через откровение Божие? Слишком дерзко, слишком поперечно прошлому вздумал он жить дальше – без благословения страшновато. И внезапно в сознании яркой искрой мелькнула мысль о высшем промысле…

Московское начало обнадёжило.

Новенькая, с иголочки Федеральная страховая служба, которую изобрёл Гайдар, размещалась в самом центре, в манежном истоке Тверской, в старинном здании рядом со спичечным коробком отеля «Националь». Порядки в ту пору были первобытные, простодушные, и охрана – в лице пожилого, измождённого милицейского чина – без расспросов прямиком направила Арсения в приёмную главного начальника: второй этаж, кабинет номер 5.

Встретила его секретарша, напомаженная девица скучного вида в полупрозрачной кофте блекло-жёлтого цвета. Когда-то в Политехе о таких говорили: «Упала с самосвала, тормозила головой». Не спрашивая, кто и зачем пожаловал, объявила, что глава Службы сможет принять не ранее чем через час – у него переговоры с иностранцами.

Арсений был поражён. Шагу не ступил по новой жизненной стезе, здесь он никто, нуль целых хрен десятых, а уже угодил на приём к главному страховому начальнику. Дас ист фантастиш! Хороший знак! В голове застучало то, о чём не раз думалось: вот оно, странное, путаное «мглистое время», дающее шанс. Но вдруг опять явилась недавняя мысль о высшем промысле: «Спроста ли ему дан час на раздумья? Явись он сюда вчера или завтра, мог бы войти в главный кабинет сразу, с ходу. А сегодня его слегка попридержали. Не велено ли пораскинуть умом?»

Через много лет, обдумывая своё житьё-бытьё, Арсений пришёл к выводу, что неспроста он обратился за Божьей помощью, попросив благословения. До той поры жизнь его протекала, хотя в трудах-заботах, однако в «самолётном» крейсерском режиме. Всё шло само собой: закончил гидрофак Политеха, проектировщиком мотался по большим стройкам, делал карьеру – о высшем промысле не помышлял. Чего ради? Но, совершая личный подвиг, он потерял высоту, вошёл в пике, из которого сумеет ли выбраться? У кого искать поддержки? Маму родную вспомнишь, да она лишь пожалеет-приголубит. И только Господь милостивый всегда на всепомощной вахте, только он подбодрит и наставит.

По своим прежним правилам Арсений переждал бы часок, дабы предстать перед очами высокого начальника, – очень может сгодиться такое знакомство. Но в тот день его словно под бок кто толкнул: «Иди, подумай!» И он попросил у секретарши разрешения ненадолго отлучиться, чтобы не мозолить её очаровательные глаза.

На противоположной стороне Тверской кишмя кишела густая толпа. Она начиналась где-то далеко, возможно, у памятника Юрию Долгорукому, а то и с Пушкинской, перед гостиницей «Москва» сворачивала за угол и мимо Большого театра змеисто ползла к Лубянке. Нырнув в пёстрое людское скопище, Арсений с немалым удивлением оказался в старорежимной толкучке, каких вдоволь повидал в фильмах о разрухе времён Гражданской войны. Нескончаемым торжищем тянулись по тротуару продавцы всего и вся – от ношеной обуви и одежды до зонтов, хрустальных вазочек, палехских шкатулок, электроутюгов, кухонной дюралево-чугунной рухляди-утвари, столовой посуды, рюмок-стаканов, даже скобянки, строительных гвоздей и рулонов туалетной бумаги. Аж в глазах рябило. Обречённо, ни голосом, ни жестом не рекламируя товар, а держа его в руках или разложив на газетке, кинутой на асфальт, стоял в этом скорбном ряду бедно одетый, потёртый жизнью, возрастной, а чаще пожилой люд, который вынес на продажу всё, за что можно взять копейку. Изредка шныряли шумливые юберы в фирменных кепках-восьмиклинках, торговавшие краденым товаром и предлагавшие в обмен на рубли однодолларовые купюры. А мимо медленно текла плотная толпа ленивых зевак, мало покупающих, но не упускающих возможность пощупать или покрутить в руках нестандартный товар.

Он двинулся к Лубянке, разглядывая безделушки, которых было в избытке. Увлёкшись, чуть не натолкнулся на брюхастого борова, который торговался с щуплым мужичком. Не в силах нагнуться, показывая пальцем на складной нож, лежавший на газете, фальцетом, неожиданным для его комплекции, требовал:

– А теперь эту фигню дай глянуть. Ну-ка. Это что?

– «Белка» с прямым лезвием, – протягивая нож, ответил мужичок, сидевший на фанерном ящике. – Для дельного человека вещь незаменимая, всё режет, дерево строгает, как бритва.

Брюхастый, с выпирающим габсбургским подбородком, пару раз открыл-закрыл лезвие, вернул вещицу, снова указал пальцем.

– А это что?

– Рыбацкий тройник. Вещь! Цевьё длинное, самое-самое, чтоб вываживать щуку на мелководье.

– Рыбак-охотник, что ль?

– Было дело на досуге. Пока не разгегемонили.

– Это как?

– А чего как? На Тушинском заводе полвека отработал, а теперь рабочий класс побоку.

Было ясно, торга не будет, но на барахолке и пустые разговоры в цене.

– На Тушинском? А ты, минуточку, уж не «Буран» ли клепал?

– Ишь, хитёр монтёр, всё тебе скажи.

Арсений перестал вслушиваться, обогнул борова, вместе с толкучкой потёк дальше, но вскоре его внимание привлёк высокий, худой, живые мощи старик, продававший фетровую шляпу-федеру с тремя вмятинами. Резанул уши его звучный, низким тембром ответ кому-то:

– Главный вопрос, уважаемый, в том, за истину ли терпим?

Покупателя, тоже не из