От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

мыслить, склонных к аналитике. Из них и выбирал, первым пригласив в РИА «Новости» старого приятеля Ивана Семёновича Колесова, генерала, бывшего резидента в Бельгии и Штатах. Не забыл Кондрата Егоровича Кедрова, цековского кадровика, которого в шутку называл «человековедом» и с которым сблизился в МОСТе. Позвал и ветерана газетных баталий Сурена Авакяна. Все они не у дел, свободного времени в избытке. К тому же, рассуждал Бобков, пенсионерам лишняя копейка не помеха.

В итоге компания подобралась ещё веселее, чем в МОСТе у Гусинского. Вдобавок к ней порой присоединялся ещё один аналитик крупного калибра – знаменитый Энвер Мамедов, начинавший переводчиком на Нюрнбергском процессе, видевший герингов и риббентропов, а закончивший карьеру замом главного на центральном ТВ. Миронюк и его пригласила в советники, мудрая женщина.

И теперь это был уже не пиквикский клуб, как у Гусинского. Обдумывая текущее, приходилось прикидывать облик грядущего, а в этом деликатном вопросе раз за разом возникали расхождения с мнениями именитых экспертов, которые владычествовали на телевидении.

Бобков давно понял причины расхождений. В какой-то из книг вычитал любопытные мысли Эйнштейна о соотношении правды и истины. Суть в том, что у каждого своя правда, но истина всегда одна, она объективна. А применительно к теории относительности постулат звучал так: наблюдатель, находящийся на движущемся объекте, не может верно оценить происходящее на нём; понять, что происходит, может лишь тот, кто наблюдает за объектом со стороны, в масштабе вселенной. Приложив мысль Эйнштейна к своей ситуации, Бобков пришёл к простому выводу: именитые эксперты, правящие бал в СМИ, погружены в событийную текучку, то есть находятся на движущемся объекте, а он, Бобков, вышедший из Большой игры, – «наблюдатель со стороны», изучает «объект» в широком контексте.

Филипп утвердился в справедливости такого подхода, когда к власти пришёл Путин. Гусинский, который «по-пацански» строил отношения с властью, не прислушался к его совету, не стал осторожничать, по привычке пошёл в кавалерийскую атаку. В итоге оказался в Бутырке. Вспомнив о том случае, Бобков мысленно улыбнулся: в первую для Гусинского тюремную ночь у Бутырки слонялись десятки потрясённых, растерянных мостовцев и дежурил «мерседес» с номером «три двойки».

В полном составе консультанты собирались в маленьком кабинете Бобкова нечасто, и такие сборы становились для них праздником души – после деловых обсуждений угощались чаем с лимоном и начинался трёп на общие темы, в котором бывшая советская номенклатура без стеснений давала прикурить нынешней. Но заглядывали они к Филиппу и по отдельности – пообщаться, излить душу, изнывающую по поводу очередных причуд власти. Чаще других заходил Кедров, обычно к концу рабочего дня, и были случаи, когда они шли домой вместе, – степенно, прогулочным шагом. Жили-то неподалёку, в арбатских переулках: Бобков – в Денежном, Кедров – в Староконюшенном.

В какой-то раз шли по Пречистенке, а навстречу – расфуфыренный господин лет сорока. Броский пиджак в чёрно-белую полоску, шейный платок всех цветов радуги узлом на груди, гладкая причёска с блеском бриолина. На фоне серенькой публики павлин выглядел чудовищно, его внешность била в глаза. А когда поравнялись, в нос ударил убойный запах шипра.

– Да-а, антиприродная сущность во всей красе, – комментировал Кедров.

Бобков поморщился:

– Парламентских выражений на него нет, будь он неладен… Другое тревожит, Кондрат: средь бела дня расхаживает сей господин по улицам, из кожи лезет, чтобы привлечь внимание. Всей сутью своей, от нарочито виляющей походки до радужной косынки, вызывающе вопит: «Я ге-ей!» Кондрат, мы же с тобой понимаем, что сие значит. Постели им уже мало, интимить тайком надоело, начинают на нравы замахиваться. Кстати, ребята из ФСБ говорят, что среди этой публики появились геи, зарабатывающие на жизнь громкими заявлениями и заплывами за буйки, вроде таких красочных прогулок.

Эта тема давно беспокоила Бобкова. Незаметно, без громких скандалов, наподобие яйцеприбивальщика, страдавшего на Красной площади, гендерная повестка украдкой вползала в повседневный обиход, всё чаще напоминая о себе хитроумными намёками. В детских книжках и мультиках радугой осеняли объятья однополых малышей, сетевые блудодеи навязчиво муссировали гендерные особенности личностей вроде Элтона Джонса, смакуя душегубительную ересь и разогревая тему. Устроили пышную рекламу поганой фотографии двух целующихся милиционеров, с подтекстом назвав её «Эра милосердия». На ТВ непомерно часто принялись насмехаться над западным секспросветом. Вроде бы с издёвкой, однако Филипп помнил, как в 50-х годах эстрадные бичующие пародии познакомили зрителей с рок-н-роллом, который под видом лихого танцевального шаржа с киками – высоко поднятая нога – пропихнул в сознание молодёжи ансамбль Игоря Моисеева. Тревожнее же всего было мягкое по форме, но железное упрямство, с каким в Агентстве, на нижних редакторских этажах, отсекали публикации против радужной клубнички. На профессиональном жаргоне это означало, что «тема на стопе». Голубое лобби втихую оккупировало СМИ. А эпатажный франт, прилюдно, нагло козыряющий своим отклонением, эта вызывающая фронда, скликающая партнёров, похоже, следующий этап. Началось публичное продвижение бренда.

Но вести серьёзный разговор о новой угрозе не хотелось. Филипп отшутился:

– Жаль, что этот срамной скоморох в одиночестве. Шли бы такие бесы втроём, было бы что-то вроде гей-парада. Наши мужички таким занимательным господам порадели бы от души, не дожидаясь милиции.

Однако в Кедрове этот мерзкий тип шевельнул нечто личное. Мрачно пробурчал:

– Они уже готовят свою структуру. В деревне у Дмитрия такая же перхоть завелась. Новосёл, наподобие этого перца, гейскую малину держит, к нему из Москвы та ещё публика наезжает. Глухой угол, людей почти нет, дрекольём их шугануть некому. Да и закон таких поганцев оберегает – отклонения, частная жизнь. Вот и держит голубое шапито.

– Кстати, тебе Дмитрий свою деревню показал?

– Был пару раз. Места красивые, раздольные, но жить пока неуютно, да и дорога так себе.

– А как Ульяна?

– Всё лето на грядках, с утра до ночи. Говорит, дети в безлюдной деревне сами пасутся, пригляд почти не нужен. Я видел, она ими без устали командует: одно принеси, другое отнеси, это подержи, а то подай. К труду приучает. Нас огородными деликатесами снабжает, на зиму банки с природной снедью закручивает. Грибочки, между прочим, у неё прекрасные, лисички, даже белые. Как-нибудь принесу.

– Имей в виду, если возникнет нужда, я её в Агентство от души буду рекомендовать. Дмитрий-то воз тянет?

– С трудом. Но Ульяна себя детям посвятила, а на огороде подрабатывает. Между прочим, Филипп, не такая уж слабая подмога, всё лето зелень-овощи на столе, да и зимой есть чем закусить. Капусту шинковать наловчилась, до Нового года тыквенной кашей балуемся, морковь, чеснок – всё своё. Со следующего года яблони, кусты начнут плодоносить.

– Ты, смотрю, домашним натурфилософом заделался.

В Денежном они распрощались, и до Староконюшенного Кондрат плёлся в одиночестве. Невесёлые думы одолевали старого бойца.

Наглый франт, осквернивший Пречистенку, заставил вспомнить позавчерашние сетования Ульяны, потрясённой нравами бесцеремонного новосёла. Этот