От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

С изумлением обнаружил Журба, что русский алфавит из 32 букв очень удобен для программистов, ибо 32 – это двойка в пятой степени. Что сие удобство означает, он, разумеется, знать не знал, однако мигом ухватил суть: тридцать третья по счёту буква «ё» путает программистам все карты, а потому на клавиатуре персональных компьютеров лучше бы от неё избавиться. Наткнувшись на эти премудрости, сначала не смог сдержать улыбку. Кино! Знаменитая комедия 60-х годов «Тридцать третий зуб»! Вся страна в ту пору хохотала от «зубастого» Евгения Леонова. Вообще, как же это он прозевал магическую цифру 32? Выходит, в алфавите нашем по одной буковке на каждый зуб! Кстати, в президентской присяге 33 слова… Чудеса!

Но вчитался внимательнее, и стало ясно, что сейчас-то не до смеху: изначально верх брали противники «ё». И, как прикинул опытный на этот счёт Журба, за деловыми соображениями явственно маячили лингвистические мотивы: спор-то давний и жаркий! Теперь изъять «ё» из русского алфавита пытаются «по техническим причинам», не мытьём, так катаньем. Однако в драку неожиданно вмешались военные, заявившие, что без «ё» работать на компьютерах не смогут. По этому поводу записные острословы, коих среди программистов пруд пруди, разразились обвинениями тупых вояк в том, что буква «ё» нужна солдафонам лишь для сквернословия, ибо у них что ни шаг, то мат. Судя по статьям, этот «шаг и мат» стал у лабораторных хохмачей чуть ли не мемом.

В общем, в тот раз чтение научных журналов превратилось для Журбы в увлекательное занятие, хотя и связанное с тревожными мыслями: время было непростое, перестройщики рушили авторитет армии, крушили оборонку, демпресса глумилась над боевой историей. Отсюда – и тупые вояки, солдафоны…

Но так или иначе, а ещё в 89-м Алексей нацелился купить компьютер – тот год историк Журба, неравнодушный к памятным датам, пометил для себя столетием строительства в Москве храма Христа Спасителя, а в Париже – Эйфелевой башни. В то время тысячи прогрессистов, не без личной выгоды вставших под перестроечные знамёна, шастали за границу, особенно в Америку, откуда каждый уважающий себя новоявленный демократ привозил «персоналку». За океаном «пи-си» стоил недорого, и в пересчёте на рубли его можно было загнать с десятикратной маржой; при громадном спросе это был увлекательный бизнес. И едва Алексей обмолвился кому-то из малаховских, что подумывает о компьютере, через день объявился продавец с новеньким «Макинтошом». Но цену задрал такую, что Журба с тяжёлым вздохом отступился и ещё три года маялся мечтами о компе.

Но что Бог ни делает, всё к лучшему. Компьютеры стремительно обновлялись, вдобавок в 92-м на рынке США пошла ценовая война, и в России «персоналки», которые контейнерами завозили фирмы-перекупщики, тоже упали в цене. К тому же на рынке засветились дешёвые компы «красной», то бишь нашей, сборки. Но въедливый Журба докопался до причин их дешевизны: собирают-то «с мира по нитке», из деталей разных производителей, что аукается низкой надёжностью.

И в 93-м, слегка поднапрягшись, купил свой первый «Интел».

С того дня в доме на Дачном проезде началась новая эпоха. Журба, распахнув окно во вселенную, став запойным интернетчиком, быстро разобрался в причудах сетевого мира, где хватало отборной чуши и где условные блогеры-эскимосы учили жить африканцев. Алексей был «при деле» и снова обрёл счастье повседневного домашнего бытия: тоска, окутавшая сердце, отступила, так уж создан человек, что скорбь, сколь бы ни была глубока, с годами переплавляется в светлую грусть-память. Но вернулся в полнокровную жизнь Журба уже не странным субъектом, удивлявшим равнодушием к обыденным житейским соблазнам, а человеком виртуальной толпы, рядовым фейсбукером.

Шестьдесят пять ему отмерило на шестой год нового тысячелетия – профессиональный историк, он со студенческих лет шутливо отсчитывал время, вернее сказать, времена, вековыми интервалами. В столь почтенном возрасте он гораздо лучше понимал материнские думы вслух о бренности земного бытия и по её напоминаниям исправно навещал Ваганьково, кланяясь праху Ферапонта Кирьяновича, – Анастасии Сергеевне путешествия в Москву были уже невподъём.

Но в быту она не сдала, и с её непрестанными наставлениями Зоя в юбилейный день учинила знатный семейный обед из овощей и мясных деликатесов с рынка, который, по Божьему промыслу, получился с вишенкой на торте. На том пиршестве мама открыла новую тему повседневных домашних разговоров.

– А я сижу и мечтаю, как моё Батурино поживает, откуда Ферапонт Кирьянович детишек на московское обучение требовал? Живо ли? Может, в войну спалили? До Твери вроде бы война дошла. Я тоже хороша – как уехала, так и позабыла, ни единого разика родовое село не навестила. А теперь совесть жжёт, от горечи сна нет. Надо бы тебе, Лёша, Батурино разыскать, оттуда наш корень идёт. Зря ли внука Ферапонтом назвали? – Прижалась худым плечиком к сидевшему рядом Фере. – Душа ноет за своё беспамятство. Надо, надо тебе, Лёшенька, Батурино отыскать да туда съездить. С Ферой, обязательно с ним… Только сейчас подумала: как же так, ты ни разу сына на Ваганьково не брал! Ай-яй-яй, моя оплошность! Не подсказала…

Ну, маме под девяносто, если уж начнёт раскачивать тему, не устанет. К тому же Алексей не очень-то и противился, более того, идея спустя век привезти возмужавшего Ферапонта – двадцать восемь парню! – на родину достославного предка, чьё имя он носит, начала выглядеть привлекательной и по-своему символичной.

Кстати, обед-то завершился вишенкой на торте именно благодаря Ферапонту. Накануне сын ездил в Москву и вернулся с большим пакетом, чуть ли не мешком, который молча отнёс в свою комнату. А когда подходило к завершению тёплое семейное торжество и Зоя готовилась подать чай с пирожными, Фера наставительно погрозил указательным пальцем и с наигранной строгостью сказал:

– Минуточку! Прошу не торопиться.

Поднялся из-за стола, шагнул в свою комнату и вынес большую, разрисованную яркими цветами коробку. Когда открыли, ахнули – огромный бисквитный торт с именным шоколадным поздравлением юбиляру.

– Отец, родной! От всей души!

Получился не юбилей, а юбилеище! Вишенка оказалась целым тортом.

Что ж, Фера мог себе позволить шикарный подарок: парень крепко стоит на ногах, ведает всей малаховской теплотехникой. Но отца в те трогательные минуты словно током ударило. Вспомнилось, как наутро после выпускного вечера, завтракая за этим же столом, Фера объявил, что намерен идти по стопам отца, поедет в Москву, подаст в педагогический. И внезапно с Журбой впервые в жизни случилась истерика. Да какая! Чуть ли не падучая. Размахивая руками, с гримасой ужаса он, аки зверь, метался по горнице, в полный голос истошно вопил: «Не-ет! Нееет! Не пущу! Не отдам! Только не педагогический! Доколе, Господи?» Потом, пытаясь разобраться в самом себе, Алексей пришёл к выводу, что сработало подсознание: в глубинах