От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

– Этот вопрос батюшке задавайте. Я не с этой радости здесь толкусь.

– А при чём здесь батюшка? О вере не спорят. Вопрос мой в том, как бы в наших палестинах чего против веры не вышло. Идёт отлив русской жизни… Туда ли нас взашей манят?

Длинноволосый воскликнул:

– Ишь, едят тебя мухи, как заговорил! Это другой разговор. Да, в народе тоска, сейчас всё объясню…

Арсений изучающе оглядел старика со шляпой и двинулся дальше, сокрушаясь по поводу ужасающей житейской катастрофы, постигшей народ и заявившей о себе барахолкой в самом центре Москвы. Человеку, видевшему это отнюдь не стихийное бедствие, было о чём подумать. Неопрятная, разномастная толкучка обнажила изнанку эпохи, возвеличенной медийным бомондом за свободу нравов и обилие колбасы. Беспутное, горемычное время безжалостно швырнуло под колесо истории старшее поколение, превратив его в бесчеловечный секонд-хенд. Забракованных жизнью, этих людей ждала беспросветная бедность, ибо возраст не давал им шанса освоиться в новых бытийных реалиях… То была дьявольская политическая насмешка – в красочную обёртку прав человека завернули горькую, ядовитую начинку.

Влившись в толпу, оглушённый, подавленный горестным шумом времени, он не заметил, как вместе с ней дошаркал до «Детского мира». Нескончаемая картина всеобщего бедствия заставила ужаснуться своей детской наивности – клюнул на красивые речи! Было стыдно за себя, ай-яй-яй, как вдохновенно просиял в глупостях! А теперь висит на подножке жизни… В чувство его привёл непривычный вид облысевшей площади Дзержинского – без памятника! Он видел по ТВ, как неистово толпа сбрасывала его с постамента, но только сейчас, пройдя «через строй», где шомполами били по самолюбию и самооценке, с предельной ясностью осознал всё. Всё-ё-ё! Невольно вспомнилось где-то читаное: неужто настаёт конец времён и прекращенье дней? И сразу ответ: нет, нет и не-ет! Жёстко продиктовал себе: по жизни вспять не ходят, и он обязан оплатить свои глупости, свой кретинизм успешной карьерой в страховом деле. О-бя-зан.

От этих мыслей очухался, заторопился назад, на Тверскую. Теперь ему было ясно, что делать: он не пойдёт к главному начальнику – незачем! – а выяснит, где обучиться на страховщика.

Как пришло такое решение, Арсений не осознавал; увлечённый стихией барахолки, вроде бы и не раздумывал на эту тему, а вот же оно – твёрдо знает, как поступить. «Подсказано свыше», – мелькнуло в голове, когда он вторично предъявлял паспорт измождённому милицейскому чину в подъезде.

Курсы, где наспех готовили страховых агентов, приютил Финансовый институт, до которого, оказывается, рукой подать – пару остановок на троллейбусе, Настасьинский переулок, сразу за Пушкинской, вход с Дегтярного, через арку гостиницы «Минск». В ажиотаже успешного дня Арсений споро добрался, как мелькнуло в голове, до отправной станции в новую жизнь и оплатил две программы обучения – «Руководители страховых компаний» и «Актуарные расчёты». Что до «руководителей», здесь всё ясно: «целься в бога». Но, верный своим правилам, решил освоить и полевую профессию. Об актуариях, то бишь спецах по страховым тарифам, в ту пору слыхом не слыхивали – территориальные тарифы готовил Фининститут, – и в новом деле Арсений предпочёл стать одним из первых. Задача, которую он сформулировал для себя, приобрела чёткую форму: обогнать, не догоняя!

Поразительное было время. Спустя пару лет в начальники страховых контор уже не брали без кандидатского звания. А в 92-м свидетельство с правом возглавить агентство мог получить любой проходимец, прошедший трёхнедельное обучение на курсах. Между тем человек со стороны Арсений Меланин, авантюрно меняющий профессию, наобум нырнувший в неведомую страховую стихию, чаемую клондайком, со свойственной ему самоиронией считал себя именно проходимцем. Как и сокурсников, слетевшихся «на жареное» из многих российских краёв. Кстати, из Росгосстраха, преемника советского Госстраха, – никого! Бывшая служивая серость посчитала зазорным осваивать рыночные премудрости, хотя в стране мигом народились новые виды страхования – квартир, грузоперевозок, водных и воздушных судов, даже космических рисков и различных видов ответственности. «Навечно вчерашние», – думал о советских страховых агентах Арсений, мысленно посылая по трёхбуквенному адресу тех, с кем придётся конкурировать.

Полтора месяца – два курса! – он исправно посещал лекции, постигая прозу и поэзию страхового дела. Дважды в день проходил мимо длиннющей очереди в «Макдональдс» на Пушкинской и нахваливал себя: эти универсальные потребители Стругацких, эти кромешные идиоты ломятся за картошкой фри – в жиру топлёном её жарят, вот радость! – а я учусь новому делу. И особо преуспел в актуариях: расчёты зачастую ведут на основе теории вероятности, но высшую математику Арсений изучал в Политехе и на лету схватывал формулы зависимости тарифов от текущей убыточности. А что до спартанских условий учёбы – в аудитории столов не было, сидели на стульях, конспекты чиркали на коленях – разве это проблема? Белая кость – налоговики и банковские операторы, которых обучали по соседству, тоже теснились стул к стулу.

Шла торопливая, конвейерная, с азов подготовка младшего комсостава для прорыва на новом рыночном фронте.

3

На Лубянке, в бывшем доходном доме страхового общества «Россия», кабинет Филиппа Бобкова не поражал размерами, но из него открывался широкий вид на площадь с памятником Дзержинскому, на гостиницу «Метрополь», за ней на «Москву», а в итоге взгляд упирался в далёкую колоннаду Манежа. Когда Бобков переместился в стеклянный небосклеп на набережной, рядом с Белым домом, его кабинет стал меньше, но широкое окно выходило к реке и позволяло обозревать даль прямого, как струна, парадного Кутузовского проспекта. Теперь Бобкову отвели и вовсе скромные апартаменты, да и вида никакого – прямо под окном буйное, набитое машинами Садовое кольцо; чтобы увидеть приметные пилоны Крымского моста, надо сильно скосить глаза влево.

Впрочем, комфорт по части служебного бытования для него не имел значения. В молодости он сполна натрудился на фронтах Великой Отечественной, получив несколько ранений, в том числе тяжёлое, и всю остальную жизнь только и делал, что шевелил мозгами, – в нём открылся дар аналитика. Но человеку, работающему мозгами, антураж не очень важен, было бы удобно. А Светлана Миронюк, с которой Филипп в тесной связке работал у Гусинского, прекрасно знала его аналитическую мощь. Возглавив РИА «Новости», она пригласила Бобкова в советники, с надлежащим почтением предложив условия, которые он посчитал достойными. И основным среди этих условий был уж точно не кабинет, а возможность создать «при себе» группу внештатных консультантов, мудрствующих над перспективными проектами Агентства.

А кого звать в сотоварищи?

Ясное дело, тех, с кем общался в прежние времена, – не служил на Лубянке, а именно общался по вопросам не секретного свойства. За десятилетия тысячи собеседников «прошли» через Бобкова, с кем-то встречался раз-другой, с иными был на связи годами, и среди этого множества постепенно нащупал людей, близких по умению