От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

персонаж со странностями купил дом – слава богу, на другом конце деревни – и привозит из Москвы мужиков, которые не только не скрывают голубых пристрастий, а публично утверждают новые забавы: взяли за моду в обнимку, напоказ разгуливать по улице. Ишь, бесовня, дядьколюбы! Шабаш ведьм на Лысой горе! У них там что – свальный грех?

Гендерные проблемы для Кондрата были чужими, он их в расчёт не брал, но вдруг за пару дней дважды о них споткнулся. В голове мелькнул любопытный рассказ академика Чазова о парных случаях в медицине: десять лет не было в деревне, чтобы топором руку рубанули; но если случилось, жди скорого повтора, такова статистика. А Чазов человек мудрейший, смысл рассказа сводился к тому, что неписаный медицинский закон парных случаев, похоже, имеет всеобщий характер.

Филиппу Кондрат выплеснул возмущение новым дрянным поветрием эмоционально, чего за ним не водилось. Человек советской выделки, да к тому же кондовый сибирский мужик, он бунтовал против тех, кто исподнюю интимность жаждет казать всему белу свету. Версию о разгуле развратных поползновений отдельных личностей он отбрасывал с порога – за гадостным гендерным безумием отчётливо проглядывал коварный политический проект, который продвигают недруги глубокого залегания. И Кедров, верный своим правилам, тоже пошёл на глубину, мысли его обратились к бывшей советской интеллектуальной элите, которая вмиг стала элитой антисоветской.

Как в былые цековские времена, он «прокачивал ситуацию».

Вообще говоря, мгновенная метаморфоза, случившаяся в мозгах верхушки мыслящего слоя, его не удивляла. Он хорошо знал публику, которая суетилась вокруг партийных лидеров разного ранга в расчёте на денежные должности, статусные премии или зарубежные вояжи. Ожидаемым было и то, с какой лёгкостью Запад приватизировал интеллигентскую элиту, которую за глаза даже в ЦК называли либеральной диссиденцией. В позднем СССР она жила двоемыслием, жаждала стать частью Запада и рвалась за границу, мечтая разбежаться по разным португалиям, всё более отчуждаясь от страны. Кондрат вспоминал историю с прозападной перестроечной мафией, взращенной в «Проблемах мира и социализма», и с горечью думал о том, что чёртово западничество – давняя болезнь русских умственных людей. На сей счёт у Кедрова была своя историческая концепция. Марксизм пришёл с Запада, но Сталин снял лозунг о мировой революции, и подспудно за его репрессиями против ленинской гвардии маячило глубинное недоверие к Западу. Но явился Хрущёв, и в его устах лозунг «Догнать и перегнать!» обрёл новый смысл, речь шла о зависти к изобилию западных прилавков. Народ предупреждал анекдотами: «Перегонять не надо, они наш голый зад увидят!» Но Никита сделал ставку на потребление, а военно-морской флот порезал. Фронтовик Брежнев восстановил военный паритет, однако идейному разоружению противостоять уже не мог – к власти прорвались хрущёвские западники, дети и духовные наследники ленинской гвардии. Расцвело бытовое западничество: на кухонных посиделках главной бытийной темой были иностранные шмотки и обувь, косметика и алкоголь, зарубежные командировки и турпоездки. Остроумцы 70-х выкинули лозунг «Жизнь за биде!», которым обозначили импортные стандарты своей жизни и уровень интеллигентских мечтаний того времени.

Но радужный тип, нарочито разгуливающий по Москве с явным намерением легализоваться публично, вернул мысли Кондрата к текущим дням. А чем, собственно, крен Хрущёва в потребление отличается от стремления Путина повысить уровень жизни, если в обоих случаях идёт идейно-культурный разброд с пересмотром нравственных ценностей? При Никите он обернулся крутым западничеством, а сегодня людей накачивают жаждой личного успеха, пичкают верой в личностный рост и прочими нетрадиционными для России ценностями, превращающими народ в публику.

Эта неожиданная мысль застала Кедрова около бывшей цековской поликлиники на Сивцевом Вражке, где он продолжал лечиться, и так сжала виски, что он предпочёл зайти в холл, чтобы отсидеться в мягком кресле. Небольшие скачки давления его не пугали, он приспособился, носил в кармане капотен и знал, что в таких случаях надо минут на пятнадцать сбавить нагрузку. А что до духовного разброда…

Свободу мнений, наступившую после 91-го, Кондрат, с его образным мышлением, уподоблял кастрюле, в которой новая власть готовит демократическое варево. Но вовремя не уняла огонь, и кастрюля начала подгорать. Расфуфыренный тип на Кропоткинской, гейская малина в деревне были вонью от пережаренного варева.

Героем Великой Отечественной пройдя через толщу двадцатого века, Кондрат понимал, что в свинцовом небе 90-х звёзды для него не сошлись, что старость его выпала на чуждую эпоху, и смирился с судьбой, покорно отдавшись во власть дум, которые учёный люд называет мышлением наихудшего сценария. По этому поводу Дмитрий грубовато шутил: «Отец, у тебя закончился тестостерон». Но новый поворот голубой темы с его запредельным бесстыдством, чуждым русскому строю жизни, придал мыслям новое направление. Он впервые осознал, что живёт в транзитном мире, что точка не поставлена, перемены рано или поздно неизбежны, и с лёгкой грустью гадал, успеет ли увидеть зарю нового российского дня.

В Староконюшенный он свернул в успокоительных размышлениях. Что поделаешь, издревле известно: перед тем, как стать лучше, должно стать хуже. Испокон веку так устроена историческая жизнь стран и народов, что сначала камни с лёгкостью разбрасывают, а потом с превеликими трудами принимаются их собирать.

4

Горе горькое накрыло странного человека Алексея Журбу нежданно-негаданно.

После десятилетки, в 90-м, когда всё в стране ходило ходуном, а будущее стало непредсказуемым, Коленька задумал двинуть по стопам отца. Гуманитарий по духу, идти в «юристы-экономисты», о чём возмечтал чуть не весь малаховский выпуск того года, сын убоялся – конкурс запредельный – и выбрал непритязательный, но спокойный вариант. Семья одобрила, и он впервые самостоятельно начал ездить в Москву – сперва на разведку, а затем в приёмную комиссию педагогического.

Однажды вернулся возбуждённый, с восторгом делился, сколь необычна-непривычна перестроечная жизнь в столице. Один «Макдональдс», о котором оглушительно шумят уже полгода, чего стоит! В гигантской очереди он, правда, не толкался, нет денег на таинственные бургеры и роллы с загадочным картофелем фри. Зато в этой очереди и вокруг неё та-акое творится! Какая свобода разговоров, какие славные ребята ватагой крутятся на Пушкинской! Нет, не зря о «Маке» столько пересудов. И вообще, в Москве кругом развлекуха, мир, полный новых красок!

А спустя пару недель при педагогическом открылись краткосрочные курсы для абитуриентов, и теперь Коленька мотался в столицу ежедневно. Зоя заворачивала ему пакетик с лёгким бутербродным перекусом и давала лишний рублик, чтобы перехватил где-нибудь стаканчик бледно-коричневого молочного кофейку. Однако ещё через неделю сын от домашнего вспоможения отказался, благо подкармливать бутербродами с чаем начали на курсах. Бесплатно! Алексей, признаться, немало удивился – не те ныне времена, чтобы кто-то одаривал щедротами, – но обдумать ни странное новшество, ни словечки типа «развлекухи» в лексиконе сына не успел. Вскоре стряслось нечто ужасное: вечером Коленька домой не