От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

души таился безумный страх потерять второго сына, который слово в слово повторил то, что говорил когда-то Коленька. Опять в Москву, опять по стопам отца, опять педагогический! Видимо, причудилось, что его семью преследует злой рок, требующий новой жертвы.

Напуганная, ничего не понимающая Зоя бросилась звонить девочкам по вызову, как она называла своих приятельниц из «скорой помощи», но справилась сама и дала отбой. Тёплым словом и лаской уложила Алексея на кушетку, бережно накрыла пледом – его знобило, – померила давление и дала полтаблетки капотена – слава богу, в доме есть свой доктор, пусть и без диплома.

Назавтра, очухавшись, вернувшись в рациональный режим мышления, он заставил себя беседовать с сыном спокойно, по душам. Обстоятельно, доводами о смутных фейковых временах, нынешней эрозии нравов и непонятностях завтрашней жизни, убедил его, что желание идти в педагогический, скорее всего, продиктовано именно «стопами отца», а не осознанным личным выбором.

Алексей оказался прав: сыну было всё равно, где учиться – вместо педагогического Фера подал документы в политехнический. И окончил его не бакалавром, а дипломированным специалистом, через шесть лет, по семейной традиции, обосновавшись в Малаховке, где на теплотехников был великий спрос. Муниципалы сразу схватили его начальником смены, а через год назначили ведущим инженером по теплоснабжению. Пошла карьера, пошла зарплата, а расход, известное дело, по приходу – вот и порадовал отца в юбилей. Хорошо парень начал, одно только беспокоит – уже под тридцать, но всё ещё холостой.

А насчёт того, чтобы отправиться с сыном в Батурино, на чём настаивает мама, ссылаясь на какие-то голоса, упрекающие её во сне… Что ж, почему бы не прислушаться к её вещим снам?

Но сначала они поехали на Ваганьково.

Детская память Алексея до преклонных лет сохранила подробности первой поездки в Москву, и на Ваганьковском кладбище он чуть ли не дословно повторил рассказ мамы о деревенской детворе, которую Ферапонт Кирьянович Меланин увозил в город и тщаниями своими давал кров, хлеб, обучал ходовым мастеровым ремёслам, да и праведной жизни тоже. Про древесную шерсть, конечно, не забыл. Разумеется, Фера по домашним разговорам знал-слышал о знаменитом Ферапонте, однако, увидев надгробие, прочитав эпитафию и услышав сагу о его гражданском подвиге, порывисто обнял отца за плечи, горячо шепнул, что в Батурино надо ехать обязательно и тянуть с этим незачем.

Через компьютер найти пути-дороги в укромную тверскую деревеньку было несложно. И великий домосед Журба начал готовиться к первому в жизни путешествию, приурочив его к отпуску, – «гуманитарному» доценту Малаховского Инфизкульта, на зависть коллегам-тренерам, давали отпуск летом, в самую спортивную пору. Да, когда-то они с Зоей летали в Прагу, но то было не путешествие, а перемещение в пространстве: погрузились в самолёт и через три часа выгрузились, здесь их проводили, там встретили. Но добраться до глухой деревни за Плещеевым озером не так-то просто, Алексей несколько часов потратил на то, чтобы согласовать расписание электричек и автобусных пересадок. Попутно выяснил, что за один день им никак не обернуться, предстоит ночлег неизвестно где, и потому к путешествию надо готовиться основательно, в том числе по части провианта и дорожной «оснастки». Эти заботы взяла на себя Зоя, а глава семейства беспокоился о вариантах ночлега. Дай бог примоститься у кого-то в Батурино. Да как бы не пришлось пешком тащиться пять кэмэ до междугородной трассы, чтобы доехать до Переславля-Залесского и заночевать там – в деревню-то автобус ходит через день, сегодня приедем, послезавтра уедем.

В стареньком павловском автобусе-полумерке вместе с ними тряслась заезжая продавщица местного магазинчика Алевтина, щекастая, полнотелая – груди арбузные, – аппетитная женщина середовых лет. На пустых сиденьях громоздилось с десяток ящиков повседневной снеди, а ещё и «кое-что интересное». Эти сведения, сразу положив взгляд на плечистого Ферапонта и представившись явно в его адрес, разговорчивая Алевтина охотно изложила попутчикам, заодно объяснив, почему числит себя заезжей. Живёт-то в Переславле, а в Батурино торгует вахтовым методом – распродаст продукты и через день убывает. Ночевать пристроилась бесплатно, у местных, которых и снабжает «кое-чем интересным». Это «кое-что» она везёт, считай, для них, и его приходится выпрашивать на базе.

– Мне что главное? – болтала Алевтина. – Главное молнией затащить ящики в подсобку. Этот карась, – кивнула в сторону водителя, – ждёт всего-то минут десять, всегда торопится. – С надеждой глянула на Ферапонта. – Ты, парень, может, подсобишь, а? Магаз-то, считай, рядом. Я распакуюсь мигом, уже через два часа, если надобно, можешь приходить, без очереди приму. Никто не пикнет, в магазе я главнокомандующий. А этот карась никогда не поможет, сидит, словно в тину забился, как наши, озёрные, да ещё насмехается… Знаю, чего ему нужно, а не даю. Вот он и наказывает, считай, измором взять хочет. – Повысила голос, чтобы шофёр услышал наверняка. – Одна его уже на крючок подцепила, а ему, считай, всё неймётся…

Словцо «считай» у заезжей продавщицы с языка не сходило. Торговля, однако.

Пока Ферапонт таскал ящики, Журба огляделся и с удивлением узрел за деревьями обшарпанную, без креста, безголосую колокольню с полуразрушенным куполом церкви. Тут и сообразил, что Батурино-то в прежние годы было не дальней глухой деревенькой, а полнокровным селом.

Но дальше – больше. На пустыре за околицей углядели они остов кирпичного двухэтажного здания, зияющего провалами пустых окон. Подошли ближе и на старой поблекшей табличке у бывших дверей прочитали, а лучше бы сказать, угадали надпись: «Бутуринская средняя школа».

Столицей деревень было Батурино! Вот тебе и глухая деревня в три двора…

Однако ни одного встречного! И без признаков жизни за шаткими косыми заборами. Словно вымерли все.

– Интересно, – рассуждал Ферапонт, поражённый безлюдьем, – удастся хотя бы одного Меланина отыскать или умерла фамилия? Бабуля говорит, что других фамилий не помнит, здесь сплошь были Меланины. Хотя не кровная родня, не вырожденческая.

Алексей, конечно, знал об идущей не от родственных связей, а от лексики и географии однофамильной особости иных старорусских деревень и, как историк, просветил на этот счёт сына. Однако тот стоял на своём:

– Но деревня-то Батурино, отчего же здесь все были Меланины?

Вспоминая Ферапонта Кирьяновича и рассказы бабули, выискивая среди строений, полускрытых сиреневым или рябино-калиновым подростом жилой дом, они неторопливо дошли до другой околицы, до высокого безлесого бугра, откуда открывался просторный вид на ближнюю рощицу в долине и дальние, за широким полем, тёмные леса. И здесь, в самом конце уличного ряда, увидел Журба женщину, копошившуюся на грядках, рядом ребёнок лет пяти-семи. Окликнул:

– Уважаемая, можно к вам с вопросом? Мы заезжие, вроде как путешествующие…

Она подошла к низкому дырявому плетню на жердях, закрывавшему прорехи в изгороди из старого, сто лет не крашеного штакетника, и Алексей зело удивился. В рваных джинсах, в застиранной мужской