От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

– Вам документы предъявить?

– Ну, зачем уж так, у нас не отель. Что мне нужно, я по разговору пойму. Подноготная, она в разговоре хошь не хошь, а вылазит. Тогда и решу, во что бить – в бубен или в морду. От радости или со зла.

Журбу словно ошпарило: вот он самый момент, самое время козырнуть.

– Нам скрывать нечего, фамилия наша Журба, могу паспорт показать… Но есть нюанс.

Замедленным движением полез во внутренний карман старенького дорожного пиджачка, несколько секунд копался пальцами, перебирая его содержимое, слегка распахнул полу, глянув, нащупал ли нужное, и, наконец, вытащил почтовый конверт советских времён. Неторопливо извлёк из него сложенную вчетверо бледно-зелёную бумаженцию, развернул и, держа в руках потёртый, выцветший документ, обратился к Терентию:

– Это метрическое свидетельство моей матери. Здесь написано следующее. – Читал медленно, словно с трудом разбирал буквы. – Меланина Зинаида Петровна, отец Меланин Пётр Сидорович, мать Меланина Мария Прокопьевна. Дата рождения 13 апреля 1920 года. Место рождения – село Батурино Тверской губернии…

Позже, когда возвращались в Малаховку, Фера со смехом рассказывал, как по мере чтения менялось выражение лица Терентия Васильевича – от равнодушного любопытства к глубокому удивлению, а после упоминания Батурино – отчасти даже к растерянности.

Но быстро овладев собой, он слегка улыбнулся.

– Та-ак, теперь понятна ваша сугубо личная цель… Что ж, будем знакомиться.

Впрочем, Терентий недолго скрывал изумление от встречи с отпрысками здешних однофамильцев. Когда на крыльцо вышла костлявая, слегка сгорбленная возрастом старуха с подносом, воскликнул:

– Мать, ты знаешь, кто они такие? Батуринские Меланины! А ну-ка, садись с нами, займёшься воспоминаниями. – Шустро поднялся на крыльцо, перехватил цветастый жостовский поднос с тремя чашками, сахарницей и блюдцем с овсяным печеньем. Поставив на стол, поторопил: – Спускайся, я тебе чашку принесу.

Принёс горячий электрический чайник, маленький заварной, наполнил чашки, обратился к матери:

– Ну-ка вспомни, ты в детстве-юности, часом, Зинку Меланину не знала?

– Зинку?.. Да как упомнить, если в ту пору у нас все звались Меланины. В подружайках такой вроде не было, а если по селу… Кто её знает?

– Мать, а вот этого добра молодца, знаешь как зовут? Ферапонт! Тебе это имя о чём-то говорит?

Старуха оживилась, развела кисти рук.

– Ферапонт? Это кто же сегодня старинное имя придумал? Был у нас при царе Горохе Ферапонт Кирьяныч Меланин, о нём все знали. Он до меня помер, но говорили, что он уехал в Москву, разбогател и стал нашим благодетелем. Ребят-девчат забирал в Москву, на учёбу. Помер, говорю, давно, до революции, да тропка-дорожка осталась. Меня тоже подбивали на Москву, но мы с Василием рано сошлись, а ты норов отцовский знал… Да, вот ещё что. Василий говорил, что на фронте встретил Меланина с отчеством Ферапонтович, выходит, сын, иному не быть. Ну, как встретил? Могилу свежую с Ферапонтовичем видел где-то в Венгрии.

Терентий многозначительно посмотрел на Алексея.

– А чего ради Ферапонтом сына назвал?

– Мать потребовала, она в Москву его дорожкой пришла, потом выискала надгробие на Ваганьковском кладбище, каждый год ездит поклониться. Говорит, много доброго тот Меланин людям сделал, и нашему Ферапонту добрая судьба выпадет. Мы перед поездкой в Батурино были на Ваганьково, Ферапонту Кирьяновичу поклонились.

– Коли есть могила, надо бы и мне съездить.

Подивились неисповедимости судеб и нежданному, вроде бы и не родному, а всё же родственному чаепитию. Очень уж затейливы эти фамильно-семейные истории.

Теперь уже на правах чаемых гостей Журба по-свойски испросил у Терентия дозволения достать из Фериного рюкзака бутерброды с колбасой, заботливо наготовленные Зоей, чтобы подзакусить с дальней дороги, и чаёвничанье обещало затянуться до вечера. Спешить уже было некуда.

Почти ровесники, Алексей с Терентием быстро перешли на «ты», и манера разговора резко изменилась. После предъявленной «верительной грамоты» Меланину незачем было вызнавать подноготную гостей, он почти не задавал вопросов, зато много говорил о себе. Журбе показалось, он как бы исповедуется. А может, просто истосковался по общению и изливал душу людям, которых видел хотя и в первый, но наверняка не в последний раз.

И только часа через полтора Алексей понял, что его предположения ошибочны. Узнав, что Журба историк, Терентий счёл нужным поведать ему о судьбе одного из колен Меланиных, о чём и сказал напрямую, завершив повесть о своей жизни.

Говорил он складно.

По врождённой склонности он с четвёртого класса получил прозвище Лесник, ибо летом с утра дотемна пропадал в заозёрных лесах. Мать паковала в плечевую холщовую сумку пару яиц, сваренных вкрутую, ломоть сальца, толстый кусок хлеба и молочную бутыль воды, а ягодное пропитание он добывал сам. Иногда баловал приятелей совместными «походами в тайгу», хотя здешние леса на пологих увалах – не угрюмая чащоба, а светлые березняки-осинники вперемежку с прогалинами, еловыми перелесками и сосняком, ореховым раздольем и зарослями дикой малины. Всё здесь есть.

– А звуки леса? – Терентий сделал вид, что прислушивается. – «Вальс венского леса» Штраус неспроста сочинил.

После десятилетки Лесник ожидаемо рванул в Ленинград, в знаменитый Лесотехнический, чтобы стать лесником не по прозвищу, а по сути.

Деревенский вахлак – так называл себя Терентий в третьем лице, – без семейного пригляда нырнувший в питерскую жизнь конца пятидесятых, очумел от восторгов оттепельных лет. В институте без стеснений ходили из рук в руки самиздатовские тексты – на папиросной бумаге, в пятой или десятой полуслепой копии, – от содержания которых плавились мозги. Смысла прочитанного он не понимал, но диссидентские послания становились откровениями, впечатывались в память дословно. С ними логично – «Словно гайка, бегущая на винт, её крутанёшь, а дальше она сама» – сошлись в студенческие годы два потрясения, по сей день беспокоящие память.

Земное бытие наше – штуковина загадочная, и обозревая минувшие десятилетия, Терентий, по его словам, всё чаще думает о том, что кто-то или что-то незримо руководит людьми, заведомо готовя и направляя их судьбы. В тот год, перейдя на третий курс, он проводил каникулы в деревенских пенатах, но для перепрописки в общежитии потащился в Питер. Ясное дело, зашёл в институт, где в летние месяцы идёт своя жизнь. А там, словно пал по сухой траве, полыхает клич: «В Москву! В Москву! В Сокольники!» Оказалось, в Москве первая в истории американская выставка, и завтра туда мчит институтский десант. Ты с нами?

– Явись днём позже, и судьба пошла бы иначе, как пить дать. – Терентий смешно почесал за ухом. – А кто меня дёрнул в Питер? Вечером не планировал, а с утра – вдруг! Вроде сам, вроде по своему хотению-велению, но теперь гадаю: не свыше ли было сказано? Думается мне, суетность мира – она только с виду случайная, а за ней бездна без дна.

А дальше случилось помутнение разума от