От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

сказочных американских чудес. Под золотистым «геодезическим куполом» глаза разбежались – авто изощрённых форм, цветные телевизоры, компьютеры, холодильники на любой вкус, стиральные машины, пылесосы, кухонные комбайны. Супермаркет, набитый продуктами, о существовании которых Терентий знать не знал. Бесплатная дегустация знаменитой «пепси-колы»! Клозетная бумага! А самая мякотка – семейный дом рядового американца. О такой роскоши не только не снилось, не мечталось, о возможности так жить и не подозревали. В комфорте этого дома, на «кухонных дебатах» у электроплиты, вице-президент США Никсон, нахваливая ихнюю повседневную жизнь, в пух и прах разбил Хрущёва, вякавшего о промышленных успехах СССР.

Два дня, ночуя на вокзале, они бродили по выставке, восторгаясь и у каждого экспоната злоупотребляя поветриями устной русской речи. А в итоге гайка плотно села на винт: он возненавидел советчину. Это словцо мимоходом бросил новый приятель Стёпа Волжанский с дизайнерского факультета, высокий худой кадыкастый парень по прозвищу Оглобля. В институте он был человеком приметным, по каким-то загадочным связям добывал для просмотра ленты знаменитых американских фильмов, которые после войны достались нам от немцев то ли по репарациям, то ли просто так, – «Судьба солдата в Америке», «Снежная рапсодия», а ещё шедевры с Диной Дурбин. На их показы в большую аудиторию с кинопроектором набивалась уйма народу. Стёпа вообще считался человеком продвинутым; заскакивая в общежитие после стипендии, которую студенты повадились отмечать с бутыльцом, позволял себе ругательно, со смелыми обобщениями хулить их убогий быт – сам-то он обитал в родительской квартире на Васильевском острове. В Сокольниках Меланин сошёлся с ним в восторгах относительно потрясающих американских машин, и расположение Стёпы ему льстило. Навсегда запомнил, как тонко, с каким всеохватным подтекстом новый приятель выразил итог выставочных восхищений.

– Ты всё понял? У них мандарины круглый год, а в нашей советчине только к Новому году. Нарядная жизнь, однако.

Второе потрясение он испытал примерно через месяц. Идиот Хрущёв – за чайком с овсянкой Терентий не раз хулил Никиту – пригласил в СССР французский дом моды «Кристиан Диор». А хитрющий кутюрье, верняк с политической подачи, помимо показов от-кутюр, велел своим моделям в дневной час гулять по Москве – на высоких каблуках и в «повседневной» одежде, включая сногсшибательные парижские шляпки. На пару дней заглянул «Кристиан» и в Ленинград, и случайно – «Опять! Случайно ли?» – Терентий увидел их на Невском. Цирк! Водили бы по Невскому слона, ажиотажа было б меньше. Невиданные стильные платья сводили прохожих с ума, на манекенщиц пялили глаза, словно на звёздных пришельцев, каждую окружала толпа убого одетых женщин в стоптанных туфлях с браслетом. Меланин озверел от этого пакостного, унизительного зрелища, этого свидетельства краха крепостнической советчины в мирной схватке со свободным западным миром. С той поры и завелись в нём скользкие мысли.

Распределили его в лесопарковый комплекс Царского Села – не без содействия Волжанского, которого, по его признанию, ещё с третьего курса планировали сюда для смелых дизайнерских поисков. Видимо, связи у него были мощные, потому что, к всеобщему изумлению, уже через год Оглоблю послали на трёхмесячную стажировку во французский Давиль – изучать шедевры паркового дизайна.

Знаменитый северный курорт Стёпу потряс. Вдобавок он, конечно же, смотался на несколько дней в Париж – кстати, ночевал не на вокзале, а в одной из гостиниц Монмартра, с отелями там никаких проблем, – поднялся на Эйфелеву башню, был в Лувре, с утра до ночи слонялся по улицам. Другим человеком вернулся Оглобля из командировки, теперь он знал, какова нормальная обывательская сырно-масляная жизнь, и его обычная ирония по части советчины сменилась глухим негодованием на грани ненависти.

С Терентием он уже не стеснялся во мнениях, считая его своим человеком. СССР называл исторической химерой и Союзом совецких – совецких! – социалистических рабов и откровенно тосковал по иным временам и странам, поясняя, что сегодня это кажется несбыточным, однако он, Степан Волжанский, верит в близкий столбовой поворот нашей истории.

С каждым годом царскосельская жизнь становилась насыщенней. Диссидентский круг Меланина расширялся, открылись новые направления атаки на «официальную ложь» советчины, правозащитники становились героями времени. С легкой руки Стёпы Терентий примкнул к тем, кто уповал на поддержку Запада, и участвовал в скрытных дискуссиях с теми, кто опирался на протесты внутри страны. Те идейные схватки были увлекательными: чехарда мнений невероятная, правозащитники, как на подбор, страдали словесной диареей, вдобавок среди них была уйма арендаторов чужих мыслей, из-за чего дело порой доходило чуть ли не до драки.

Сходились все на том, что стране нужна чистка от партийной нечисти и дезинфекция от обветшалых советских установлений.

Впрочем, был ещё один вопрос, который примирял спорщиков: надо непрестанно бить по извергу Сталину, призывая к восстановлению ленинских норм жизни. Эту идею отстаивал человек легендарный, с именем – Алик Гинзбург, основавший легальный неподцензурный журнал «Синтаксис», автор «Белой книги» о диссидентском процессе над Синявским и Даниэлем. Этот светоч свободолюбивой мысли иногда наезжал в Питер для встреч с единомышленниками, и Терентий несколько раз плотно общался с ним, а потому считал, что имеет полное право горделиво почитать себя его подсвечником.

Когда над Аликом вторично устроили судилище, они в единодушном порыве рванули в Москву, чтобы поддержать Гинзбурга и его однодельца Галанскова. Но, разумеется, псы режима в зал заседаний их не пустили, пришлось в жуткие январские морозы толкаться среди единомышленников у здания Облсуда на Каланчёвке, откуда в толпу всё-таки просачивались кое-какие сведения. Несмотря на запреты, кому-то из допущенных на суд удалось записать последнее слово главного подсудимого. Гинзбург, верный своим идеям, обрушился на Сталина, призывал восстановить ленинские нормы демократии.

Терентий, потягивая остывший чай, ухмыльнулся:

– Теперь-то мы всё знаем про ту извилину. Сперва кричать за Ленина, чтобы прихлопнуть Сталина, а потом и его в утиль. Но меня вопрос щекочет: кто такую хитрость измыслил? Волжанский говорил, что это инъекция Запада, но фактов не дал. Обычно-то он конкретничал, а я конкретику уважаю.

Отодвинул чашку в сторону, скрестил руки, опершись локтями на стол, и Алексей понял, что сейчас пойдёт новая сага.

Так и вышло. После расправы с Пражской весной правозащитников поприжали, а Меланина, заболевшего инакомыслием, слишком хорошо знали в самом высоком питерском доме по Литейному, 4. Каждому ленинградцу известно, что из него аж Сибирь видно, это же КГБ! Между тем за Терентием, очевидно, уже было что-то серьёзное, о своих подвигах на ниве борьбы за демократию он не распространялся, но вскользь намекнул, что в те годы проказил радикально. И подытожив свежие факты царскосельского бытования, высчитал, что из-за скрытых угроз с Литейного стало подгорать, пора сматывать удочки, самое-самое время. Кожей чувствовал, что каток репрессий неумолимо подминает его, и начал опасаться, как бы не пришлось чалиться на шконке.

К тому времени он уже знал много историй о