Шестеренки и заклинания - Адриен Тома

Громогласная Сирабель с ее кулаками, упертыми в бедра, наверняка бы расхохоталась и обозвала его трусом.

Но Сирабели уже не было. И у Акса не возникало желания кончить как она.

И все же каждый раз, как он оглядывался вокруг, каждый раз, как наливал в миски проголодавшихся жирный суп, каждый раз, когда подметал неровный пол убежища, ему казалось, будто в металлический затылок ему упирается разочарованный взгляд бывшей хозяйки приюта.

Паццокабо Великолепный с удовольствием вдыхал чистый деревенский воздух. Ему удалось. Он покинул Селумбр. Он был свободен.

Это оказалось непростым делом, отнюдь. Ему пришлось пустить в ход все свои уловки, все свои заклинания, все свои штучки. Его мешок фокусника опустел: запасы дымовых шашек, слепящего порошка и искусственных теней закончились. Энергия тоже: у этого болвана из Медной стражи, должно быть, все еще болела голова после заклинания дезориентации, которое ему чудом удалось наложить.

Благодаря маскировке, хитрости, лжи и изрядной доле везения ему удалось вырваться из лап Медной стражи. Он был далеко от города, далеко от Сетей, далеко от закона и порядка. Свободен.

Фокусник повалился на свежую траву и рассмеялся. Наконец-то давление и страх сброшены с его плеч. Он мог начать жизнь заново. Сначала как бродячий акробат, пока все не уляжется: он сможет заработать немного денег, переходя из деревни в деревню и развлекая крестьянских детей. Затем, через несколько месяцев, он переберется в другой большой город, где его лицо будет неизвестно. Веремиз? Опаллас? А может, он отправится в Заморею, Гриммарк или Товки? Паццокабо всегда задавался вопросом, что он смог бы сделать со своим скудным даром, если применить его в странах, где магия была более распространена и меньше контролировалась, чем в Микейской империи... Быть может, в тех краях он сумеет стать настоящим волшебником?

Безотчетно он повернул голову в сторону расплывчатой тени, в которую превращались далекие стены Селумбра по мере удаления от города. Он вспомнил о своих сообщниках — Карлике Кару, который громовым голосом объявлял о появлении Паццокабо и завлекал зрителей на его представление, и Проныре Сабене, карманнице, которая пользовалась представлениями, чтобы собирать «принудительные чаевые», как она выражалась. Их обоих арестовали той ночью. Паццокабо не сделал ничего, чтобы спасти их.

Конечно, ему будет их не хватать. Но он найдет, кем их заменить. Как часто говаривал Кару, «на кладбищах полно людей, которые считали себя незаменимыми».

При мысли о кладбище — в связи с кинутыми в тюрьму сообщниками — у него перехватило горло, и он заставил себя подумать о чем-нибудь другом. Он был свободен, а они — нет: он ничего не мог сделать, чтобы изменить это.

Или все же...

Нет, об этом не могло быть и речи. И что дальше?

За день до этого его нагнали на дороге двое других беглецов из Сетей. Они спрятались в полуразрушенном подвале и ждали два дня, прежде чем решились выйти наружу, когда убедились, что их никто не ищет. Затем они бегом покинули город, стремясь как можно скорее оказаться подальше от Селумбра.

В тот вечер они сидели у походного костерка Паццокабо. Они говорили о том, как печально им видеть, что многих их друзей загребли, и о своем жгучем желании начать новую жизнь.

А потом один из них упомянул об этой встрече, организованной таинственной подпольной группой, которая призывала оставшихся в живых в Сетях объединиться, встретиться, обменяться идеями и приглашала их встретиться, чтобы обсудить возможное решение. Оба беглеца отказались, предпочтя спасать собственные задницы, а не ввязываться снова в какую-то сомнительную схему, которая неизбежно привлечет внимание Медных. Ранним утром они поспешили в дальнейший путь. Паццокабо следовал за ними, но медленнее.

«Это ничего не даст», — снова сказал он себе. Карлик и Проныра нипочем бы не стали рисковать своими шкурами ради него! Зачем же ему рисковать своей?

Паццокабо вдохнул аромат свежей травы. Ничто не сравнится со свободой. Только кретин мог сомневаться в этом.

Он встал, повесил вещевой мешок на плечо.

И, все еще обзывая себя кретином, отправился обратно в город.

В тот вечер в помещении некуда было яблоку упасть; его заполнили жара и волнение.

Гриза и Сирус взошли на небольшой помост, наспех сооруженный из перевернутых ящиков и досок, и шум на складе немного утих, когда все взгляды устремились к ним.

Гриза простерла руки к толпе и объявила:

— Спасибо всем, что пришли.

Глава 27

Необычайная мягкость затопила улицы Селумбра. Прохладный весенний ветер внезапно потеплел, отогнав налившиеся дождем тучи к океану, и солнечные лучи приятно ласкали спины бесчисленных толп, пришедших посмотреть на суд. Многие увидели в этой ласковой погоде благоприятный знак, доказательство того, что сама природа желает, чтобы свершилось имперское правосудие.

Над огромной трибуной из блестящего дерева был натянут полог из малинового бархата, чтобы защитить высокопоставленных лиц Империи от длительного пребывания на солнце. Девять примархов Селумбра сидели слева от императорского трона, стоящего в центре трибуны, а девять примархов Веремиза — справа от него. Двадцатое место, место Верховного Эзотерика, которому императрица доверила также и роль обвинителя, располагалось в нескольких шагах впереди места императрицы. Ему следовало находиться в центре прений.

Позади расставили еще кресла, чтобы в них могли разместиться некоторые деятели Империи, кто именно — пока неясно. Шепотом упоминались имена Сейбора Сарана, болезненного имперского казначея, Фаруза Льева, главного канонира военного флота, и даже гранд-стратега Абилаб Ворокл, которая должна была к этому времени оправиться от переутомления, ведь верно?

Сарензия распорядилась построить императорскую трибуну, центральную сцену, на которой должны были проходить слушания, и виселицу с шестью петлями на самой большой площади Селумбра, Корабельной эспланаде. Она находилась сразу за западными воротами Умбриума, городского кладбища. С момента начала строительства эшафота стала ходить зловещая шутка о предупредительности императрицы по отношению к могильщикам, которым после вынесения приговора предстояло сделать лишь