Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

голову и сел на диване второй мужчина. Узкие глаза, какое-то ромбовидное лицо, несколько черных с проседью волосинок на подбородке (густой бороды уже не было) — все говорило о монгольском происхождении. Шарафутдинов Хасматулла — значилось в его паспорте.

Его сразу же обыскали. Оружия при нем не было, зато из внутреннего кармана извлекли тугую, запеленутую в клеенку пачку. Десять тысяч долларов.

Не оставалось никаких сомнений относительно содержимого чемодана, который небрежно был поставлен в угол. Борис открыл его — действительно, кроме нескольких шкурок котика, соболя и каракуля, там был еще и костюм цвета электрик, тот самый, в котором 15 сентября был Чивакин.

Осминин заметил, что Эртлингер, которому разрешено было опустить руки, что-то комкает в кармане. Его снова заставили поднять руки. На листочке бумаги было записано несколько адресов и фамилий.

— Весьма любопытно, — сказал Виктор Александрович, мельком взглянув на эту запись.

Катя сидела спокойно, даже безучастно. Она уже прикинула все, что с ней может быть, и поняла, что лучше самой рассказать все, выдать соучастников и этим купить себе жизнь.

От Савицкого не укрылось состояние Земсковой, поэтому на допрос он вызвал ее первой.

«Это наш общий успех»

Александр Германович Фаст не принадлежал к числу тех, о ком говорят — «в семье не без урода». Сколько он помнил себя, в их доме вечно собиралась передача кому-то из родных, находящемуся в тюрьме. То это был старший из сыновей — Борис, то второй брат — Лева. Когда подросли сестры Эмма и Рая, милиции добавилось хлопот. Сестры пошли «по торговой части» — вечно они что-то скупали и перепродавали.

Младший из детей этой цветистой семьи — Сашка — не долго стоял на распутье, выбирая между специальностями «фармазона» и «скокаря». Он отверг и ту и другую, решив, что жить надо «по-умному», и занялся мошенничеством. Руководствовался он, очевидно, тем, что за мошенничество, если попадешься, наказывает суд, а за простую кражу может и самосуд выпасть, народ пошел строгий, непрощающий, можно и красотой своей поплатиться. А Александру Фасту очень нравилась собственная физиономия. Физиономию-то он сберег, а вот на мошенничестве попался довольно скоро и, как малолетний, был направлен в колонию. В колонии большинство норовит пристроиться поближе к кухне и этим скрасить свое там пребывание. Но Сашка смотрел дальше и пристроился не к кухне, а к гаражу. В результате справил там себе удостоверение шофера третьего класса. Класс его, однако, не удовлетворял, поэтому он весьма искусно заменил слово «третьего» на «первого». Отбыв срок, он отправился на Кавказ, и водить бы ему автобусы вдоль Черноморского побережья, да вот незадача — мимоходом позарился на багаж и револьвер одного военного и совершил убийство. Какое уж тут побережье! Пришлось скрываться.

Фаст запутал следы и притаился в Москве. Ознакомившись с обстановкой, нашел одного человечка в Марьиной роще, который за тридцатку вытравил текст на его паспорте и внес новую фамилию. Так появился на свет Александр Карлович Эртлингер, старше прежнего Фаста на три года. Это освобождало его от очередного призыва. Эртлингер устроился в одной из полукустарных мастерских Москвы. Там он наловчился доставать «левые» запасные части для машин.

Однажды, очутившись по своим скупщическим делам в Ленинграде, познакомился с Катей Земсковой, был весьма щедр и любезен и произвел на нее впечатление. Земскова не раз намекала полюбившемуся ей Саше на то, что они могут отлично зажить под одной крышей.

Как-то в разговоре она помянула о Чивакине. И тут вдруг Эртлингер проявил к этому одинокому холостяку живейший интерес.

— У него и иностранная валюта есть? И доллары? А где он их держит, не знаешь?

— Наверное, под полом где-то…

— Откуда ты знаешь? Видела?

— У него увидишь, как же! Просто он как-то мастеров нанимал паркет перекладывать… При его-то скупости! Мог ведь заявление управдому подать…

— Смотри-ка… Правильно рассуждаешь! Ну, а если забраться в эту квартирку, когда его дома не будет?

— Что ты! У него такие запоры, что на день возни с ними хватит.

— Тогда надо идти на мокрое дело. Стоит рискнуть!

Катя колебалась. Алименты она получает хорошие, но это же не на всю жизнь. А ей уже тридцать лет. Завладев деньгами и ценностями бывшего любовника, она могла бы выйти замуж за Эртлингера и зажить обеспеченно.

Встал вопрос: как подобраться к замкнутому, недоверчивому Чивакину.

— А мы предложим ему купить картину, — усмехнулась Катя. — Он куда угодно пойдет, если посулить ему по дешевке!

— Вдвоем нам не управиться, — размышлял Фаст. — Есть у меня один на примете. Он сможет продать вещи.

Сашка имел в виду Хасматуллу Шарафутдинова, бывшего хозяина текстильного магазина в Казани. Жестоко обошлась с ним судьба. Лишившись собственного магазина, Хасматулла побывал директором мастерской химчистки, акционером дутой фирмы «Озет», продавцом, затем взял мешок (остальное имущество старательно припрятал) и пошел в старьевщики, скупая по дешевке всякий хлам. Жить было можно, тем более, что Эртлингер познакомил его с несколькими ворами, поставлявшими старьевщику краденые вещи, но скудно.

— Нам нужно все предусмотреть, — говорил Сашка. — Начнутся розыски, и могут взять тебя. У профессора могут отыскаться знакомые или родные, которые знают про тебя.

Так было решено, что Катя приедет в Москву только на один день и на день этот заранее обеспечит себе алиби, взяв билеты в театр на спектакль, который предварительно посмотрит.

Сашка получил фотографию Чивакина и занялся изучением его дневного расписания. С утра профессор шел на занятия в институт, часов около двух обедал в небольшом ресторане на Трубной. Затем отправлялся в библиотеку, где отдыхал, перелистывая книги и альбомы с репродукциями, а к вечеру возвращался домой. Дома Чивакин до глубокой ночи просиживал над коллекцией марок, но это Сашку уже не занимало.

Катя, приехав в Москву, легко нашла своего профессора. Она подкараулила его недалеко от трамвайной остановки. Чивакин шел медленно, запрятав руки в карманы. Воздух был влажен, клочковатые тучи обещали дождь.

— Николай Иванович! Вы?! — воскликнула появившаяся перед ним стройная женщина в дорогом осеннем пальто, с изящным баулом в руках. Она протянула руку, затянутую в тонкую желтую перчатку. Запах дорогих духов и звук любимого когда-то голоса тронул сердце профессора.

— Катя! — воскликнул он растерянно, но тут же сумел овладеть собой и сделал вид, что не заметил протянутой ему руки. Но Катя смотрела на него с ласковой улыбкой, и не заметить это было бы бестактно. Чивакин улыбнулся в ответ, и Катя уже уверенно стянула с руки перчатку. Профессору оставалось только поднести эту руку к своим губам — ведь он был светским человеком!

— Всего на два дня приехала сюда! Может быть, пройдемся? Я