Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

— К сожалению, тороплюсь я, — все еще сухо возразил Чивакин. — У меня лекции.

— Ну, тогда я вас чуточку провожу! — нашлась женщина. — Вы не представляете даже, Николай Иванович, как я рада видеть вас здоровым и таким моложавым!

Они медленно двигались к Сущевскому валу. Земскова говорила без умолку, не давая собеседнику вставить слово и, наконец, будто только что припомнив, воскликнула:

— Вот ведь память какая! Видно, стареть стала, — Катя кокетливо улыбнулась. — Я ведь могу оказать вам услугу. Один мой знакомый художник продает картину. Он пытался сдать ее в Русский музей, но там нет денег на покупки. Привез в Третьяковку. Здесь, оказывается, нужен экспертный совет и еще что-то там. Кроме того, у него есть портрет с автографом не то Васнецова, не то Верещагина. Вы уж простите мне мое невежество! Вот я и подумала сейчас — может быть, вас это заинтересует? Есть возможность воспользоваться тем, что без проволочек денег нигде не дадут, и купить по сходной цене. Может быть, даже в рассрочку…

— Какая картина? — спросил Чивакин, решивший было не поддаваться на Катины речи.

— Наверное, хорошая, раз он ее в музей предлагает!

— И портрет у него с собой?

— Да. Очень известный художник. Я видела — с большой бородой!

— Тем и знаменит? — уже почти ласково улыбнулся профессор. — Ну что ж, приведите мне этого вашего художника.

— К вам? Нет, Николай Иванович, мне бы не хотелось к вам на квартиру идти, только не обижайтесь, пожалуйста. Да и художник вряд ли захочет тащить картину.

— Вот как, Катюша! Значит, вы не хотите больше встретиться со мной? — неожиданно даже для самого себя обиженным тоном сказал Чивакин.

— Нет, нет! Об этом не может быть и речи! Я теперь замужем, «к прошлому возврата больше нет», — с печальным укором продекламировала Катя.

— Где живет ваш художник? Какой трамвай туда ходит? — скрывая горечь, спросил профессор.

— Да любой! Это в районе Арбата. Давайте встретимся здесь вечером, часов в девять, и съездим, посмотрим.

— А не поздно?

— Раньше рискуем не застать его дома. Телефона там нет — справиться нельзя. Так, значит, здесь в девять вечера, — повторила Катя и, кивнув профессору, застучала каблучками, пошла обратно к остановке, не дав Чивакину раздумать, отказаться от свидания.

Чивакин глядел ей вслед и размышлял о том, что с этой женщиной у него связаны все-таки очень глубокие воспоминания. Когда-то душевные терзания привели Чивакина к тому, что он стал считать себя недостойным людей своего круга, замкнулся в себе и наконец обратился к религии. И постепенно, после частого посещения церквей, ему пришлась по сердцу идея «все понять, все простить». Екатерина Земскова из «ненавистной и проклятой» преобразилась в мученицу. Профессору казалось символичным то, что и зовут ее так же, как героиню толстовского «Воскресения»…

В тот день Чивакин очень рассеянно читал свои лекции и потом дома без обычного наслаждения перебирал коллекцию марок. Вновь и вновь вспоминал он во всех подробностях время, проведенное с Катей, и ему все больше хотелось вернуть это время. Девяти часов Николай Иванович ждал с нетерпением, хотя и не хотел себе в этом признаться. «Просто мне не терпится поскорее увидеть эти картины… Говорит, что замужем. Что-то не верится мне. Нет, положительно не надо было мне ее встречать, к чему снова эти волнения, это беспокойство?» Руки его между тем выбрали и стали завязывать наиболее модный галстук.

«Денег возьму с собой только полсотни, хватит на то, чтобы посидеть в ресторане», — думал он, надевая пальто.

Он вышел на полчаса раньше, чем следовало, поэтому до Екатерининской площади решил пройти пешком. Дождь, до этого как бы нехотя ронявший капли, вдруг зачастил.

Вот и она, Катя, идет навстречу, прикрывшись зонтиком. Шляпка с вуалеткой делает лицо строгим и еще более привлекательным.

— Пойдемте скорей, а то я ноги промочу, — Катя быстро пошла впереди, а Николай Иванович, приподняв брюки, молодо преодолевал лужи, следуя за ней к трамваю. Он чувствовал себя элегантным и полным энергии, хотя знал и всегда помнил о том, что рядом с Катей проигрывает в росте.

Из-за угла, разбрызгивая воду, вывернулась машина.

— Такси! — воскликнула Катя, устремляясь к ней. В это время из-под навеса углового дома появился мужчина и тоже побежал к автомобилю. Он успел раньше и выкрикнул: «На Арбат!»

— Нам туда же! — подбежала Катя. — Возьмите нас, пожалуйста! — и, повернувшись к подоспевшему профессору, добавила: — Вместе дешевле!

Кое-как, потеснившись, уселись втроем, Чивакин сидел в середине.

Шофер нажал на педаль, и машина быстро пошла вперед. Мелкие зигзаги дождя струились по стеклу, стало темно и уютно. Чивакин взял Катину руку и ласково пожал ее. Пальцы женщины привычно дрогнули. Николай Иванович осторожно наклонился и нежно коснулся губами того места, где через тонкую кожу едва ощутимо бился пульс.

Машина затормозила. Шофер, круто повернувшись, встал коленом на сиденье, и Чивакин услышал его сиплый голос:

— Ну, старина, молись!

В ту же минуту ладонь Кати, податливая и теплая, зло напряглась, а другая ее рука остро вцепилась в локоть профессора…

Фаст, он же Эртлингер, полностью признал себя виновным. В частности, он показал:

«…Я совершил также убийство неизвестного мне по фамилии кассира в 1927 году, взяв у него оружие с целью дальнейших преступлений. Действительно, я явился инициатором организации бандитской группы с участием Шарафутдинова и Земсковой для убийства Чивакина, а также других преступлений, для чего намечалось использовать под видом такси ремонтируемые машины…»

Земскова и Шарафутдинов также не отрицали своей вины. Однако Земскова, желая облегчить свою участь, утверждала, что преступление совершила под нажимом со стороны Эртлингера.

Борис читал обвинительный акт, и перед ним возникали лица обвиняемых, он вспоминал, как вели они себя во время следствия. Фаст пытался найти оправдание своим преступлениям, ссылаясь на семью, на среду, в которой он рос, и даже на физические недостатки. Его дальнейшая судьба Борису была совершенно ясна. Затем он представил себе Катю. Нелегко судьям будет решать участь этой женщины. Тяжела и позорна ее роль. Человека, который ее любил, она предала, обрекла на смерть. Но ее маленькая дочка? С кем останется она? Может быть, ради ребенка Кате сохранят жизнь?

Хасматулла Шарафутдинов во время следствия сохранял на своем лице угодливое, приказчичье выражение. Но оно плохо скрывало его лютую ненависть к советскому строю. «Бюрократы советские!» — вспомнил Борис его злой выкрик на телефонной станции. Шарафутдинов на среду сослаться не мог. При обыске у него нашли бриллианты, золотые монеты, пачки советских и николаевских денег. Верил Хасматулла, что вернется еще в свое