Ривермен. Как Тед Банди и я охотились на Убийцу с Грин-Ривер [litres] - Роберт Кеппел

о собственном нежелании говорить. Я переходил от одного к другому, и теперь, когда Тед был так близко, мне хотелось подтолкнуть его. Но я понимал: если давить, он замкнется. Он должен был прийти ко мне сам.

– У меня такое ощущение, – сказал я, – что после многих лет человек живет со своими мыслями так долго, что все – признание, рассказ, допрос – зависит уже только от него. Что бы ни делала полиция, ее присутствие почти ничего не меняет.

Тед продолжал ерзать.

– Да. Если он захочет – расскажет. Если нет – значит нет. Он жил с этим годами, вплел это в свою жизнь. Он давно научился справляться с тем, что люди называют виной или раскаянием. Эти мысли стали частью его. И он знает, что будет, если все раскроется. Поэтому заставить такого человека заговорить сложно – хитростью его не возьмешь.

Мне было нужно больше конкретики.

– Что требуется следователю, чтобы понять, какие секреты он скрывает? Время? Терпение? – спросил я, намекая здесь на самого Теда.

– Время и терпение, – ответил он. – Это два ключевых слова. Нельзя рассчитывать, что человек выложит все за одну ночь. И нельзя разочаровываться, если он не скажет всего сразу. Нужно постепенно узнавать, что это за человек. Какие внутренние импульсы им движут – иногда очень специфические и тонкие. Вспомните того парня: он мог рассказать о любых убийствах, но не мог заставить себя признаться в убийстве девушки, которую знал. Для него все остальные были «правильными», а это – «плохим». И он был уверен, что признание сделает его хуже в глазах людей. Странная логика, но она работала.

Тед продолжил:

– Поэтому, думаю, важно собирать о подозреваемом все заранее: говорить с его друзьями, родственниками, узнавать о его жизни, и только потом – о преступлениях. А когда начнете разговаривать, полагайтесь на интуицию. Спрашивайте без давления, без осуждения. Не требуйте дат и мест – пусть это будет абстрактно. И реагируйте на то, что он говорит. Часто я знал о человеке меньше, чем знали бы вы как следователи, – мое преимущество лишь в том, что он осужден и хоть немного доверяет мне. Если следователь сможет внушить доверие – показать, что он открыт, терпелив, хочет понять логику убийцы – тогда есть шанс. Это общие слова, да, но именно так я подошел бы к тому, кто много лет находится в бегах и подозревается в серии. Тот, кто делает это недавно, намного уязвимее, растеряннее. Его может испугать сама атмосфера допроса.

Он привел пример:

– Вспомните классический трюк с «полиграфом»: кладут руку на коврик, нажимают кнопку, загорается лампочка, – и следователь говорит: «Вы лжете». И парень верит. Это работает. Иногда. Но только с теми, кто этим живет недолго, кто не знает систему и боится самой мысли о задержании. Их учили сотрудничать с полицией – даже если дело касается признаний в ужасных вещах.

Тед о Теде

До этого момента мы оба демонстрировали качества, которыми должен обладать опытный следователь: доверие, уверенность, понимание и терпение. Что касается меня, терпение подходило к концу. Я решил задать ему вопрос от третьего лица, который он понимал, что адресован ему:

– Тед, осужденный серийный убийца, – начал я осторожно. – Как бы вы подошли к убийце, который уже сидит за одно преступление, но, возможно, ответственен за другие, формально нераскрытые? Человек, знакомый с системой, судимый, возможно, приговоренный к смерти. А теперь всплывают дела из прошлого. Как бы вы работали с ним?

Тед долго молчал.

– Не знаю… каждый случай индивидуален. Все зависит от обстоятельств, совсем других, чем с человеком, который никогда не был в системе. Думаю, ему нужно что-то дать. Допустим, у вас есть заключенный – пусть Грин-Ривер. Он отбывает срок, знаком с системой, сидит десять или двадцать лет. Как подойти к тому, кто понимает, что признание вновь поставит его под удар?

– Но ведь, – сказал я, – смертный приговор ему могут дать за то, что он совершил сейчас. А за старые дела – нет. Наказание будет мягче.

Тед задумался. Я дал ему секунду.

– Это почти безвыходная ситуация: вопросы есть, а ответов нет. Вы говорили, что понимание складывается постепенно. Детектив должен действовать по тем же принципам – чтобы хотя бы приблизительно понять, что произошло. У нас есть преступления, где косвенные улики указывают на одного человека, но возможности допросить его нет, и мы не знаем, как к этому подступиться.

Тед наконец нашел опору:

– Видите ли, все осложняется требованиями системы. Парень, который сидит – будь то смертная казнь или нечто иное, – имеет апелляции. Он был бы глупцом, если бы говорил с полицией, пока они в силе. Система построена так, что она выдает не истину, а ее фрагменты. Суд – это показания свидетелей, а это лишь часть истории. Апелляция – еще меньше. Человек в таком положении не может говорить: он защищает свою позицию.

Я подумал: если убийца не может говорить прямо – может ли говорить абстрактно? Не этим ли Тед занимался все время в своих интервью? Были ли эти высказывания завуалированными, трусливыми признаниями? И с этим же придется столкнуться мне, если я когда-нибудь допрошу Убийцу с Грин-Ривер?

Тед перешел в защиту:

– Не знаю, принесет ли это пользу. Вы сами говорили: пока все слишком расплывчато, следователям нет смысла это использовать. Это зависит от степени обобщения. Но вы понимаете: есть предупреждение Миранды – «все, что вы скажете, может и будет использовано против вас». Это относится не только к суду. При нынешней системе я не вижу, как кто-то мог бы говорить об этом. В Уолла-Уолла у заключенного нет стимула. Апелляции есть. А что может мотивировать человека в таком положении разговаривать?

Я снова надавил:

– А как насчет кого-то вроде вас? Вы говорите, что вам нравится анализировать дела, смотреть фотографии, обсуждать это. Вам же нравится говорить со мной – иначе бы вы не говорили. Что в этой атмосфере привлекательно для вас?

Тед оживился:

– Что касается меня – да, мне это интересно, но интерес то усиливается, то ослабевает. Бывают периоды, когда я более склонен говорить. Сейчас, например, я отношусь к этому неоднозначно. Мне интересно, я знаю много, но трудно выражать это в абстракциях. Гораздо интереснее обсуждать конкретные дела. Я не люблю обобщений. Убийца с Грин-Ривер – не профиль и не программа, а человек. Поэтому я не хочу обобщать, хотя говорить и читать об этом мне нравится. Иногда у меня мотивации больше, иногда меньше. Но я не получаю от этого