Храмы веселья - Кейт Аткинсон

Они все знали, что мать составляет новое завещание почти каждую неделю, под настроение – добавляет приписки, вычеркивает наследников, придумывает новые дары, сводит старые счеты, – но на деле никто никогда не видел ни одного из этих документов. Правду сказать, дети иногда задавались вопросом, не придумала ли мать завещание, чтобы держать их под каблуком. Китти, например, она регулярно обещала лишить наследства.

И вот теперь тут лежит одно из тех мифических завещаний, напоказ, без охраны. Не ловушка ли это? Рамзи слышал, как Нелли ушла, но вдруг она специально оставила завещание здесь, чтобы искусить сына? И стоит ему туда заглянуть, она тут же выскочит из укрытия и поймает его с поличным.

«Черновик» – гласила титульная страница, так что, предположительно, документ принесли сегодня на Ганновер-террас для окончательного одобрения. Очень осторожно Рамзи поднял и перевернул страницу.

Клубы предстояло разделить между Нивеном и Эдит, в то время как Бетти и Ширли должны были получить по десять тысяч каждая, а Рамзи и Китти – жалкую тысячу. (Его поставили вместе с Китти? Как будто они равны в глазах матери?) Такая несправедливость подкосила его. Неужели мать действительно так сортирует своих детей? Требует от них абсолютной верности, но не дает ничего взамен! Он схватил горсть сигарет из алебастровой шкатулки и сердито вышел из комнаты.

– Яичница холодная, – сказала Эдит.

Все еще кипя, он вернулся к «ремингтону» и сделал большой глоток хлородиновой микстуры доктора Коллиса-Брауна[99] из бутылки, которую держал под рукой.

Была ночь, и газовые фонари мерцали. Угроза зла лежала на улицах, как темная вуаль. (Вообще-то, это действительно довольно-таки неплохо.) Внезапно

Динь-динь-динь!

О боже милостивый! Он был готов задушить Эдит. Интересно узнать, каково это – убить человека, но Рамзи боялся гнева матери, не говоря уже о том, чтобы «поцеловаться с петлей» – как выразился бы Джонс, – если бы его за это осудили.

Он закрыл дверь в свою комнату. Уши тоже закрыл. А больная пускай провалится к черту.

Джонс понял, что должен вернуться в Тонтон, если хочет узнать больше. Он сверился с настенными часами. Если он поторопится и по пути не будет пробок, он сможет успеть на поезд четыре пятнадцать. Это будет

Боже, какая скука. Имеет ли значение, что он не проверил расписание поездов? Сколько народу знает, есть ли поезд в четыре пятнадцать до Тонтона? Только жители Тонтона, а их наверняка слишком мало, чтобы беспокоиться по этому поводу. Когда «Эпоху блесток» опубликуют, думал Рамзи, автора завалят письмами от «Обеспокоенного из Тонтона», с обличениями неточностей, но их, вероятно, можно будет безопасно игнорировать. Его издатель, кто бы он ни был, вероятно, разберется с любыми жалобами.

Рамзи достал портсигар и наполнил его новыми сигаретами. Вид дорогого золотого портсигара снова напомнил об игорном притоне. Это воспоминание вызывало постоянный фоновый гул тревоги в мозгу.

Джонс охотился за одним из подручных Реджи Данна, беспородной дворнягой по имени Греш. Путь к Данну лежал через Греша, а путь к Грешу, рассудил Джонс, лежал через его возлюбленную, даму несколько облегченного поведения, известную под именем Лили Бенсон и обычно находившуюся дома, в квартире над пабом «Карета и лошади» на Олд-Комптон-стрит.

Он сделал Греша мальтийцем. Раз уж подвернулся Аццопарди, почему бы его не использовать.

Китти ворвалась в комнату и затанцевала кругом, хихикая, как злобный дух.

– Тебе нечем больше заняться?

– Нет. – Она читала через его плечо: – «Старший инспектор Джонс не был устойчив к чарам красивой женщины». В отличие от тебя, Рамзи, ты устойчив…

– Заткнись, Китти. – Рамзи бросил в нее карандаш. Промахнулся, конечно, и она вытанцевала из комнаты.

Джонсу пришлось позвонить в дверь несколько раз, прежде чем Лили наконец открыла. Она притворилась удивленной: «Батюшки-светы, да это мистер Джонс, давненько не виделись, аж с утра». Лили была блондинка с милым детским личиком, которое портил жесткий взгляд. Она вся состояла из изгибов и одевалась так, чтобы подчеркнуть каждый из этих изгибов. Однако голос у нее был хриплый. (Это хорошо!)

– Чем могу служить, инспектор?

– Для вас я старший инспектор-детектив, Лили.

– Тогда для вас я мисс Бенсон. Чего надо?

– Видели своего дружка Греша в последнее время?

– Сто лет не видела, инспектор. Мы не ладим.

– А как насчет того вашего клуба, Лили? Того, где вы хостесса?

– Вы имеете в виду «Изумруд»? Я думала, что…

– Мы…

Дверь в комнату Рамзи распахнулась. Господи боже, ну что еще?

В комнату, задыхаясь, влетела маленькая судомойка Филлис и выкрикнула:

– Скорей вниз… там мисс Эдит!

– Что с ней?

– Она мертвая, мистер Кокер.

Фробишер раскованный

Фробишер стоял перед дилеммой с тех пор, как Гвендолен Келлинг переехала в квартиру над «Хрустальной чашей». «Над лавкой», – говорила она; эта фраза, как и многое другое, казалось, забавляла ее. Как теперь встречаться с Гвендолен, когда она уже не в «Уоррендере»? Она, конечно, больше не может навещать Фробишера на Боу-стрит, кто-нибудь обязательно заметит – там все-таки полно преступников (по обе стороны решетки). Вести о ее визитах тут же дошли бы до лагеря Кокеров. Он также не может заглядывать к ней в новое жилище, ведь его, несомненно, увидит кто-нибудь из Кокеров или их подручных.

Они договорились общаться письменно. В квартире над «Хрустальной чашей» был телефон, но Фробишер ему не доверял – что, если это спаренная линия? И кто знает, может, Кокеры прослушивают? Такое случалось. Буфет на вокзале Паддингтон предложила Гвендолен.

– Там мы должны быть в безопасности, – сказала она. – Не думаю, что Кокеры вообще ездят на поезде, и еще они довольно территориальны. За исключением своего дома, они почти не бывают за пределами Сохо. У них дом на Ганновер-террас, у Риджентс-парка, – вы знаете?

Он знал. (Конечно знал! Она что, думает, он совсем растяпа?)

– Я попытаюсь добиться приглашения, – сказала она беспечно.

– Пожалуйста, не надо, – сказал он. Дом на Ганновер-террас был самым сердцем улья. – Это слишком опасно.

– Не думаю, что Нелли убьет меня за послеполуденным чаем.

– Я бы не был так уверен. Вы называете ее Нелли? – спросил он удивленно.

Это обращение казалось очень фамильярным для такого недолгого знакомства. Может, ее уже охмурили? Фробишер боялся за Гвендолен не столько из-за самих Кокеров, сколько из-за того, что она может поддаться их уговорам. Ему вспомнился «Потерянный рай» – в школе их заставляли зубрить большие куски. Сатана в образе