Зарубежный детектив 2026-10 - Кейт Аткинсон

отец не по своей вине был вынужден вступить в сговор с Аргосом. И все же ответ – да, он знал, что Аргос незаконно присвоил Свадебную вазу и переслал ему, осколок за осколком. Наследство моего отца…

Но потом я понимаю, что наследство моего отца – это не Свадебная ваза, а его любовь к моей матери. Все, что он делал, он делал, чтобы защитить ее, пусть даже в итоге это ему не удалось. Остальное не имеет значения.

– Да, – говорю я полицейскому, – теперь я думаю, что он действительно знал и пошел на это, чтобы защитить мою мать, – хотя пока точно не знаю, как Аргос смог воздействовать на него, – но в любом случае это не оправдание. У вашей страны были украдены исторические ценности, и я готова сотрудничать с вашим правительством, чтобы вернуть их, начиная со Свадебной вазы.

Полицейский, кажется, удивлен таким легким признанием – наконец-то я добилась от него хоть какой-то эмоции, – и я, пользуясь моментом, встаю со стула.

– Если вы не против, давайте продолжим завтра. Я устала и хотела бы поговорить со своими друзьями.

Он кивает, снова становясь деловитым.

– На сегодня достаточно. Мы продолжим утром, а заодно подготовим ваш переезд на материк… – Он что-то еще говорит официальным тоном, но я, уже не обращая на это внимания, притворно зеваю и сбегаю на террасу. Там сидит Йен с перевязанными рукой и ногой, а Аника расставляет тарелки с сыром, хлебом и салатом.

– Еды почти не осталось, – сообщает Аника.

– Как там Билл? – спрашиваю я, накладывая себе салат.

– Его арестовали и отвезли в Волос, – отвечает Аника. – Ты бы слышала, как он тут заливался: валил все на Сиднея, благо, того уже нет.

Я поднимаю на нее глаза, и при воспоминании, как Сидней погружался в илисто-зеленую воду грота, еда застревает у меня в горле.

– Его не нашли?

– Нет, – отвечает Йен. – Завтра приедут водолазы, будут обыскивать грот. Элени считает, что его никогда не найдут. Она говорит, что утонувших в гроте никогда не находят; они погружаются в подземный мир.

– Вот и хорошо, – говорит Аника, укутывая мне плечи своей шалью: меня бьет дрожь. – Надеюсь, он сгниет в аду. Он это заслужил. Он убил Джину…

– И моего отца, – добавляю я, с содроганием вспоминая тот момент на конференции, когда Сидней с ним разговаривал. – Вот только хотелось бы знать, что Аргос имел на моего отца? Что заставило папу согласиться на участие во всем этом?

– Может быть, здесь что-нибудь есть, – говорит Йен, протягивая мне конверт с фотографией моей матери. – Я принес это с пляжа.

Я с благодарностью смотрю на него, а затем на Анику.

– Я виновата перед вами обоими.

– Мы были неправы, – произносят они одновременно, и я невольно смеюсь.

– Мне нужно было поговорить с вами и дать вам шанс объясниться…

– Если бы я сразу рассказала тебе о том, что узнала той ночью, ничего бы этого не случилось. Мне нужно было поверить, что у тебя хватит сил поговорить с отцом, и это могло спасти его… – голос Аники дрожит, она готова расплакаться. Я пожимаю ее ладонь – на ней нет браслета, который я сделала ей пятнадцать лет назад, он до сих пор на моем запястье.

– Надо будет перед отъездом сделать новые браслеты, – говорю я.

– Я схожу за шпагатом. Но сначала… – Аника указывает на письмо, – думаю, тебе пора прочитать это.

Я смотрю на письмо с ужасом. Так уж ли я хочу узнать тайну, настолько страшную, что Аргос использовал ее в качестве шантажа? Выдержу ли я? Аника и Йен наблюдают за мной с бесконечным терпением статуй в подземной пещере. Да, раз они со мной, то я справлюсь. Вместе мы справимся.

Я открываю конверт и сначала смотрю на фотографию матери – молодой и красивой, одетой в старинное золото, как королева, с ясным и безмятежным взглядом; такого выражения на ее лице я никогда не видела. Что же с тобой случилось? Затем я раскрываю письмо, написанное знакомым отцовским почерком, и начинаю читать.

Уважаемый Аргос,

Вы ясно изложили свои условия, поэтому я не буду здесь к ним возвращаться. Мы с Элизабет поговорили, и, хотя бремя вины лежит на Вас, мы согласимся на Ваши условия ради нашей дочери Майи и Вашего обещания отказаться от всех претензий на нее. Хочу, чтобы Вы поняли раз и навсегда: законность этих претензий я не признаю. Вы воспользовались беспомощностью молодой женщины, которую накачали наркотиками и привели в это адское место. Я виню себя за то, что не уберег ее и вовремя не осознал всей глубины Вашей порочности. Я не виню Элизабет (в той мере, в какой она винит себя). Я говорил ей, что на Вас следует подать в суд за изнасилование. Но она убеждена, что Вы воспользуетесь своей властью и состоянием и, что самое страшное, попытаетесь предъявить права на Майю. Я боюсь, что психическое состояние Элизабет – и без того хрупкое после травмы, вызванной наркотиками, которые Вы ей дали, Вашим насилием и последующим блужданием в лабиринте, – не выдержит такого исхода. Кроме того, я поговорил с Клайвом Дэвисом, и он согласился молчать о нашей находке – о лабиринте, следах мистического культа и древних сокровищах, которые Вы объявили своими и скрыли от мира, – при условии, что Вы не будете контактировать с нашей дочерью.

Потому что это наша дочь.

Я понял это в тот самый момент, когда впервые взял ее на руки. Меня не волнуют Ваши притязания на кровное родство; у меня есть более серьезные притязания любви.

Что касается присланного Вами осколка амфоры, я бы посоветовал Вам воздержаться от дальнейших посылок, но слишком хорошо знаю Вашу извращенную любовь к играм. Вы уже добились моего согласия; посылая эти осколки, Вы хотите лишь унизить меня, напомнить мне о том, какой вред Вы нам причинили. Я не могу заставить Вас остановиться. В конце концов, все, что я могу сделать, – это попытаться принять разбитое и сложить из осколков нечто целое.

Джулиус Голд

Я передаю последнюю страницу Анике и Йену и смотрю на них. У них такие же заплаканные лица, как и у меня.

– Мне с самого начала казалось, что причина проблем твоей мамы – в изнасиловании, – сокрушенно произносит Аника. – Когда ты рассказывала о ее клаустрофобии, паранойе и тревожности, мне все это было ужасно знакомо.

– Конечно, все дело в этом, – соглашается Йен.

– И в необходимости скрывать