Скелет в наследство - Николай Иванович Леонов

убить. И убил бы, сделай я хоть одно неправильное движение. Могу повторить еще раз: Космонавт — это тот самый зверь, который убивает без разбору и без размышлений. Особенно если загнать его в угол. А он и был загнанным в угол…

— Но ведь эта женщина была его пособницей, не так ли?

— А если нет? Если он использовал ее втемную? Если она — не пособница, а жертва? Откуда мне знать? Потому и отпустил. Один хрен Космонавт далеко не убежит, а бабенку жалко. А тебе на моем месте было бы ее не жалко? — Гладких задал вопрос, которого Гуров никак не ожидал. — Ты приказал бы в нее стрелять? А?

— Нет, — не сразу ответил Гуров. — Наверно, не отдал бы я такого приказа. Отпустил бы я их…

— Вот видишь… Отпустил бы… Меня обвиняют в том, что я нарушил какие-то инструкции. Так ведь на каждый случай инструкцию не напишешь.

— Не напишешь, — согласился Гуров.

Помолчали. Разговор происходил во дворе дома, в беседке с двумя рябинами над ней. Невдалеке чернела тайга, оттуда порывами налетал ветер и приносил с собой незнакомые Гурову запахи и непонятные звуки. Солнце то пряталось за тучи, то вновь выглядывало из-за них, освещая все вокруг таинственным приглушенным светом.

— Хорошо тут у вас, — вздохнул Гуров. — Необычно.

— А что у вас в Москве — хуже?

— Это с какой стороны посмотреть. Такой необычной красоты, конечно, там нет. Здесь будто другой мир.

— А это и есть другой мир, — сказал Гладких. — Мир — другой, а люди — везде одинаковые. Вот вначале ты ловил Космонавта в Москве, а теперь — ловишь здесь.

— Опять философствуешь? — усмехнулся Гуров.

— Просто говорю, как оно есть.

— Да… — согласился Гуров, помолчал и спросил: — А что же, ваш причал никем не охранялся? Вот ведь Космонавт свободно уселся в лодку, и поминай как звали.

— Не охранялся, — сказал Гладких. — К каждой лодке охранника не приставишь. Да и какой в этом смысл? Кто бы мог подумать, что все так случится? Теперь, конечно, к причалу приставили стражу — на всякий случай. А то вдруг еще кому-то захочется попытать счастья таким же способом? Да оно, может, и лучше, что тогда на причале не было охраны. А то ведь убил бы Космонавт дуру-бабенку…

— Он и так ее убил.

— Ну, это уже совсем другое дело…

— Ладно, — сказал Гуров. — Теперь поведай мне все о Космонавте. Все, что ты о нем знаешь. И все, что думаешь — тоже.

— Обманул меня Космонавт, — сказал Гладких. — Переиграл, как мальчишку. Умный он, зараза… Я вот тоже считал себя умным, но он умнее… Обвел вокруг пальца. Такие вот дела.

— Это как же так?

— Да вот так. Втерся он ко мне в доверие. Даже согласился быть моим осведомителем. Больше полугода терся рядом, доносил на других зеков, уверял, что встал на путь исправления… Теперь-то я понимаю, для чего он это делал. Чтобы усыпить мою бдительность. Чтобы, значит, я поспособствовал ему в его деле. В его замыслах… Чтобы, значит, помог ему жениться. Чтобы добился в смысле приезда в колонию его невесты. Ну, я и похлопотал… А как мне было не похлопотать? Он — мой осведомитель, мой помощник. У меня их не так и много… Должен же я был вознаградить его за верную службу? Вот, вознаградил… — Гладких невесело усмехнулся. — Переиграл он меня, и все тут.

— А что ты можешь сказать о его невесте? О его жене, то есть?

— Мы, конечно, наводили о ней предварительные справки. Бабенка как бабенка, ничего подозрительного. Оттого и дали разрешение… А оно — видишь, как… Оттого-то я и засомневался. Зачем же губить безвинную женщину — хотя она и наивная дуреха? Вслепую он ее использовал — скажу об этом еще раз. Потому и убил. Был бы у них на такое дело уговор — так вместе бы сейчас и бегали от вас. А тех, кого используют вслепую, — тех всегда в таких случаях убивают. Сам, небось, знаешь.

— Знаю.

— Ну, и вот. Тут вот еще какое дело… — Гладких на минуту умолк, покрутил головой, будто сам себя в чем-то осуждая, и продолжил: — Мне бы с самого начала обратить на это внимание, да вот — не обратил. Думал — баловство это зековское, и ничего больше. Но теперь-то я думаю, что никакое это не баловство. Тут что-то другое. Какой-то умысел и расчет. Похоже, Космонавт ничего не делал без умысла.

— Ты это о чем?

— Да все о том же. О его отношениях с женским полом. Не одна эта… как ее — Людмила Костерина?.. Да, не одна она была у него на примете. Переписывался он и с другими женщинами. Он, значит, переписывался, а я — читал те письма. И ответ на них — тоже. По долгу службы, так сказать… Много у него было тех адресаток — целых десять. Да, десять… Я до последнего времени считал, что это — так, зековское баловство. Ну, переписывается он с разными дамочками, так и что же с того? Многие заключенные так делают. Скучно, понимаешь, ребятам, вот и развлекаются, как могут. Ну, а что в голове у тех дамочек — уж этого я не знаю…

Гладких умолк, и добрых три минуты смотрел куда-то вдаль, в сторону угрюмо черневшей тайги. Гуров его не торопил, он понимал, что и без его понуканий Гладких закончит свою мысль, коль уж он ее начал. Так и случилось.

— Так вот: он — писал, а я — читал. И ничего-то в тех письмах подозрительного не было — так, всякие трали-вали. И только сейчас я, сдается, начинаю понимать, что никакие это были не трали-вали.

— А зачем же тогда он их писал?

— Заранее готовил для себя лежбища на случай побега — вот зачем, — сказал Гладких. — Да, похоже, так и есть. Ведь те его адресатки — они, так сказать, на все четыре стороны от колонии. Вернее сказать, на три, за исключением севера. На север кто же побежит? Отсюда бегут либо на юг, либо на восток, либо на запад. Бежать на север — заведомая погибель. Так вот — с умыслом эти его адресатки. Хоть ты беги на юг, хоть на восток, хоть на запад — везде можно укрыться. Предусмотрительный человек, этот Космонавт. И, похоже, умеет находить ключик к дамским сердцам.

— Так и есть, — сказал Гуров. — Клюет на него дамский пол со страшной силой. Вот ведь и в Москве я его ловил по дамским адресам. Одна дамочка даже в драку на меня кинулась,