Покаяние - Кристин Коваль

кроме Джулиана. Энджи смотрела новости и чувствовала то унизительный страх, то злость, то замешательство и не убирала палец с кнопки пульта, беспрестанно переключая каналы, чтобы посмотреть, знают ли на NBC что-то, чего не знают на CNN, а на CBS – что-то, чего не знают на Fox. Но никто толком ничего не знал кроме того, что обе башни рухнули и что тысячи людей, а может, и десятки тысяч и больше, погибли. Каждые несколько минут она выглядывала на улицу или пыталась позвонить по домашнему телефону друзьям, чтобы спросить, видел ли кто-нибудь Джулиана или, может, разговаривал с ним. После многократных попыток она наконец-то дозвонилась матери и заверила, что с ней все нормально. Позвонила Джулиану на мобильный, и один раз звонок даже прошел, но сразу же попал на голосовую почту. Дэвид снова написал ей – в третий раз, в четвертый, в пятый. «Мне нужно услышать твой голос», – умолял он. Она сидела перед телевизором, созерцая тот же хаос, который пережила в реальности, и ожидая, что вот-вот вернется Джулиан, но в конце концов ответила Дэвиду: «Я у друзей, позвоню попозже». Джулиан не появился даже после того, как опустели улицы, и Энджи посмотрела на свой мобильный и набрала номер Дэвида. Постепенно она поняла, где, скорее всего, сейчас Джулиан, и поняла, что он не придет внезапно домой и не застанет ее за разговором с другим мужчиной. Он написал, что с ним все хорошо, но в то время он был еще на Манхэттене, еще до того, как рухнула вторая башня. Потом он написал, когда шел по Бруклинскому мосту. А потом ничего. С Джулианом наверняка все нормально, просто он не дома. Энджи поговорила с Дэвидом и успокоила его, а затем пешком прошла несколько кварталов до бара «У Оскара», зная, что найдет Джулиана там.

В следующие несколько дней, когда вся страна, оторопев, сидела дома, Энджи начала потихоньку прибирать и расхламлять квартиру. Джулиан ничего не заметил; наверное, думал, что ей надо чем-то себя занять, пока они смотрят, как журналисты, политики и генералы выясняют, что произошло и почему. Телевизор у них, как и у всех остальных, не выключался. Иногда один и тот же сюжет шел на втором или третьем этаже их кирпичного дома, просачиваясь сквозь приоткрытое соседское окно в их собственное, и голоса ведущих и их слова отдавались эхом, повторяясь снова и снова. Друзья, у которых не было кабельного, заходили к ним посмотреть новости, но эти визиты сошли на нет, когда эфирные каналы наладили вещание.

Энджи ничего не говорила Джулиану – пока. Она не хотела рушить его мир, когда он, как и все остальные, до сих пор раз за разом пересматривает, как рушатся башни. Хотя бы это он заслужил. Думать сейчас о собственной жизни, а не обо всех, кто ее лишился, было бы неправильно – низко и подло. Впрочем, бросать Джулиана тоже было низко и подло, поэтому Энджи делала вид, что между ними все нормально, хотя в ее жизни ничего не было нормально уже давно. Возможно, после гибели Дианы ничего нормально не было и быть не могло. А может, нормального вообще не бывает. Они с Джулианом ели, спали, занимались сексом. Энджи казалось, что она робот на автопилоте и то, что будет дальше, от нее не зависит, хотя решение она приняла мгновенно, как только вошла в бар «У Оскара» и увидела Джулиана. Он облокотился о стойку и сидел, уронив голову на руки и вполоборота развернувшись к телевизору, а его помутневший взгляд скакал по сменяющимся на экране кадрам.

Дело не только в алкоголе. Джулиан жаловался, что Энджи постоянно нет в Нью-Йорке, но его самого не было, даже когда он был. Его увлеченность работой, особенно волонтерской, превратилась в одержимость. Он не мог ни говорить, ни думать ни о чем другом, кроме своего крестового похода против всех несправедливостей в системе уголовного правосудия. Энджи не помнила, когда он в последний раз смешил ее или шутил. Из их жизни ушло все веселье, все удовольствие. Все всегда говорят, что в отношениях бывают трудности, но ведь должно же в них быть не только плохое, но и хорошее? И жить в Нью-Йорке Энджи больше не хотела. Она постоянно вспоминала, как Дэвид неодобрительно отзывался о людях, которые рядятся в дорогую одежду и строят из себя интеллигентов. «Кому это вообще важно», – сказал он однажды. Энджи почувствовала себя тараканом, которого раздавили, и Дэвид поспешил уточнить, что он имеет в виду не искусство, а все остальное, но, может, он прав. Может, здесь ей больше нечего делать. Пора выполнять данное отцу обещание быть рядом с матерью, пора возвращаться домой.

Иногда они с Джулианом бродили по городу – гуляли, а не бегали. Город наводнили американские флаги и объявления о пропавших людях, сплотив обычно неоднозначно настроенных жителей Нью-Йорка. Сперва в центр города никого не пускали, и они гуляли по Бруклину и Куинсу, ездили на пароме на Статен-Айленд, а через неделю после теракта перешли по мосту Куинсборо на Манхэттен. Сели на скамейку в маленьком парке с видом на магистраль ФДР и Ист-Ривер и смотрели на проносящиеся мимо машины. Чтобы продолжать жить, людям нужно было работать, и движение в городе возобновилось. Энджи закрыла глаза, откинулась на спинку жесткой скамейки и слушала, как раненый город, прихрамывая, возвращается к жизни. Сама она вроде бы не чувствовала, что ранена, потому что город больше ей не принадлежал. Когда она уедет, он даже не заметит. Джулиан ходил по Нью-Йорку, чтобы пощупать его пульс и измерить температуру, а она ходила по его улицам как туристка – напоследок, потому что не хотела больше возвращаться.

Когда Энджи открыла глаза, вид на Ист-Ривер ей портил железный забор, и она попробовала усесться повыше или пониже, чтобы найти положение, при котором ее взгляд оказался бы выше самой верхней перекладины или между этой перекладиной и остальным забором. Впервые она задумалась о том, как много в Нью-Йорке заборов. Они везде: в парках, ими обнесены внутренние дворы дорогих домов, вокруг заброшенных парковок и строек – колючая проволока, на мостах – ограды, чтобы люди не прыгали в ледяную воду, а попавшие в аварию машины не тонули в ней. Даже те счастливчики, что живут в центре в домах с балконами, окружены решетками, стеклом или оградами – даже они заперты, как в тюрьме.

Энджи, в отличие от Джулиана, было ясно, что они перестали быть единым целым, что никаких «они» больше нет. Она все думала, как же так вышло, что «они» превратились в «он»