Покаяние - Кристин Коваль

и «она», в отдельных мужчину и женщину. Энджи не нашла очевидного ответа на вопрос, почему так получилось, почему вместо единого целого теперь два отдельных человека, и местоимение, которое объединяло их как пару и вмещало в себя все те годы, что они прожили вместе, больше к ним не относится.

На кованый забор приземлилась чайка и стала кричать, требуя еды, а может, настоящего пляжа, а затем испражнилась. Энджи посмотрела на белое пятно на облупившейся черной краске забора и поняла: из всего, что она здесь бросает, по-настоящему важно только одно – ее картины. Пожалуй, в каком-то смысле они были ее детьми. Одни завершены, другие нет, а третьи, которые только зарождаются в ее воображении, еще предстоит начать. Она ухаживала за ними, как мать за ребенком, оберегала их, мыла и нянчила. Гладила холсты кистями, кормила красками. И все же бросить таких детей легко, ведь они всего лишь ткань, натянутая на тонкие деревянные подрамники.

Энджи выпрямилась и взглянула на Джулиана. Он все еще сидел с закрытыми глазами: возможно, чтобы не встречаться с реальностью слов, которые она собирается ему сказать.

Иногда поворотные моменты в жизни на моменты совсем не похожи. Они скорее складываются из обломков личной истории, башня из которых достигает критической точки, из обломков, которые весят слишком много и опрокидываются, или же стопка растет слишком высоко вверх, и они просто падают на землю под влиянием гравитации, или заносчивости, или знания, что в этом уголке вселенной им не место. Через неделю Федеральное управление гражданской авиации разрешило авиакомпаниям возобновить полеты, и Энджи сидела в самолете, вылетающем из аэропорта Ла-Гуардия, и, размеренно дыша, исторгала воздух из легких. Произошедшее с башнями стало для нее не поворотным моментом, а кульминацией всего, что и так произошло бы в ее жизни. Мужчина слева от нее уставился вперед и сжал зубы, женщина справа теребила пальцы. На борту стояла жутковатая тишина, только младенец хныкал где-то на передних рядах. Вопреки всему ужасу и печали, Энджи чувствовала только облегчение и радость, что летит домой, прочь из этого бетонного зоопарка, в котором стала чувствовать себя как в тюрьме, но ей не было за это стыдно. Она не радовалась тому, что погибли люди, но радовалась гибели своих отношений.

Для некоторых поворотные моменты – это именно моменты: оглядываясь назад, они видят (или думают, что видят) то мгновение, когда приняли неверное решение – или верное, или просто мгновение, когда все изменилось. В ту секунду, когда бортпроводница закрывала дверь в самолет, в котором сидела Энджи, Джулиан, не знавший, что она изменила ему с Дэвидом, стоял на кухне у раковины, ненавидел себя и жалел о каждом глотке спиртного. Он вылил в раковину бутылку виски, спрятанную в ящике с нижним бельем, и бутылку водки, которая стояла на верхней полке шкафа с постельным бельем, куда Энджи не могла добраться, не встав на стул-стремянку. «Ты не бросишь пить или не можешь бросить. Но дело не только в этом. Может, вообще не в этом. Этот город мне не подходит. Мне здесь не место. Я поеду домой». «Но ты дома», – возразил Джулиан, но Энджи просто отвернулась. «Нет, не дома. Мой дом не здесь. Не рядом с тобой». Притихший город до сих пор не отошел от потрясения – и Джулиан тоже. Он достал из другого шкафа коробку, подписанную «Рэнди Мартин», и вытащил то, что было внутри на самом деле: три небольшие картины, которые он втайне выкупил с выставки выпускников Род-Айлендской школы дизайна. Он выдумал командировку в Провиденс с единственной целью: купить эти картины, чтобы Энджи думала, что ее работы кому-то понравились, и чтобы у нее появились свои деньги. Джулиан провел пальцами по холстам и поклялся все исправить и поехать к ней, когда завяжет, но на это ему понадобится несколько лет и еще больше – чтобы пройти все двенадцать шагов, особенно тот, который касается заглаживания вины.

Матери Джулиана и Энджи, те самые, что создали их, а потом разлучили, были в это время на другом конце страны и по-прежнему не разговаривали друг с другом, даже не подозревая, что разрыв, который они, как им казалось, инициировали после гибели Дианы, произошел только сейчас. Ливия суетилась на кухне ресторана. Ей было жаль, что в Нью-Йорке случилась такая трагедия, но Нью-Йорк – за тысячи километров. Ей нужно жить своей жизнью, готовить еду и изводить прошутто, и скоро приедет Энджи. Мартина сидела за столом в черном кожаном кресле, том самом, которое Сайрус купил, чтобы отметить окончание ремонта в ее офисе, и составляла договор аренды для нового винно-водочного магазина. Ее мать и Джулиан в безопасности; беспокоиться ей нужно за Грегори, который собирает материал для нового репортажа о башнях.

Три недели спустя Энджи сидела в машине на парковке в Римрок-Джанкшен. Ее очередь через пятнадцать минут. В машине, темно-зеленом «субару», немного пахло чесноком – так же, как пах Роберто. Когда Энджи вернулась домой, Ливия протянула ей ключи и ПТС, твердо сказав, что машина ей больше не нужна, и теперь запах успокаивал Энджи, хоть она и понятия не имела, что подумал бы Роберто, знай он, чтó она собирается делать. Она слышала его голос, но не могла расшифровать смысл его совета, не могла понять, каким путем он предложил бы ей пойти, чтобы разрешить эту моральную дилемму. Узнай обо всем Ливия, она перестала бы разговаривать с Энджи; она бы решила, что это то же самое, что и причастность к гибели Дианы, если не хуже.

Энджи откинулась на спинку сиденья, еще не готовая выходить. Она не знала, начинает ли в Колорадо новую жизнь или возвращается к прежней. Дом был не совсем таким, каким она его помнила, и ее тяготили воспоминания, которые она не хотела оживлять. Ей придется переосмыслить себя, переосмыслить, что́ для нее дом. По вре́менной дороге позади проносились машины, вой стоял почти непрерывный. Время от времени, когда какая-нибудь машина заезжала на парковку на этом участке дороги, он замедлялся и превращался в отрывистые визги. В основном люди парковались чуть впереди и шли в винно-водочный магазин или «Сабвей». Рядом с ней припарковалась только одна машина. Энджи проводила водителя глазами, но не стала приподниматься на сиденье. Здесь не было протестующих, терроризировать ее было некому, до Лоджпола три-четыре часа езды, но она не хотела случайно встретить каких-нибудь знакомых. Приехавшая женщина, опустив голову, шмыгнула в то же здание, куда приехала на прием и Энджи. Дверь за женщиной захлопнулась, и Энджи снова закрыла глаза.

И как только она это допустила? Она столько лет