Покаяние - Кристин Коваль

Теперь здание принадлежит ей – будет принадлежать, когда юрист закончит с бумагами. Это единственное, что осталось от Ливии: несколько дней назад Энджи опустошила ее комнату. Она вытащила из ящиков комода растянутое белье, бюстгальтеры и старые пижамы Роберто, которые висели на Ливии мешком, но давали ей спокойствие. Из других ящиков вытряхнула кучу блестящих вещиц: монет, скрепок, фольги от конфет – такое обычно собирают вороватые сороки и еноты, но еще и больные Альцгеймером. Две пары тапочек и пару новых, но ни разу не надетых кроссовок. Пустую бутылочку из-под лосьона с мятой. Кроссовки и монеты она сдала в комиссионку, а остальное выбросила. Кроме бутылочки, которую поставила на каминную полку.

Ее наследство – это здание – нечто реальное, осязаемое. Ей неловко думать о собственном будущем, пока не решено будущее Норы, но впервые с возвращения в Лоджпол Энджи допускает мысль, что искусство по-прежнему может быть частью ее жизни. Раз дело Норы может решиться не в суде, а в результате сделки со следствием, может, Энджи не обязательно продавать или сдавать здание. Есть и третий вариант. Она может оставить здание и приспособить его не под ресторан, а под что-то другое. У них в городе всего две художественные галереи: возможно, найдется место и для третьей – ее собственной.

19. 2001 г

Отец Энджи умер в августе две тысячи первого. В мае, вопреки прогнозам врачей, его состояние было стабильным, а в июне начало ухудшаться. Ливия приписала отсрочку Божьему промыслу, но Энджи думала, что Роберто слишком беспокоился о Ливии, чтобы умирать. После похорон она осталась помочь с рестораном, имуществом Роберто и болью Ливии. В Нью-Йорк она вернулась в начале сентября, после того как в Лоджполе схлынула толпа туристов. Идара предъявила Энджи ультиматум: либо она возвращается на работу, либо теряет ее, – и Джулиан, услышав об этом, с облегчением выдохнул. Он делал вид, что сочувствует Энджи, и в нужное время говорил «угу», когда она жаловалась, что ей нужно еще пару недель, но в глубине души жалел, что сам не предъявил ей ультиматум раньше. Она провела много времени с отцом, много помогала Ливии. Ей пора было вернуться в Нью-Йорк, вернуться к нему. Невозможно жить на два города. Либо она живет в Лоджполе, либо в Нью-Йорке, и, насколько Джулиану известно, в Лоджполе у нее ничего не осталось. Любимый из родителей умер. Ее работа здесь. Он здесь.

Первый рабочий день Энджи выпал на вторник после Дня труда, и к концу недели Джулиану казалось, что жизнь возвращается в привычную колею. В пятницу они поужинали с друзьями, и он предусмотрительно пил только минералку. Утром в субботу Энджи сказала, что настроения рисовать у нее нет, поэтому они пошли на пробежку. Было солнечно, но не жарко, воздух прозрачный и прохладный, каким и должен быть в сентябре. Джулиану вспомнилось детство: такая погода обычно стояла перед началом школы. В конце каждого лета, покупая новые тетради и карандаши, он всегда жаловался, что погода слишком хорошая, чтобы идти в школу, но, когда школа действительно начиналась, утренний воздух был в точности таким. Как говорила его мать, воздух пах новым началом. Возможностью начать с чистого листа, получить пятерки по всем предметам, впечатлить учителей новоприобретенной зрелостью и перестать устраивать розыгрыши и влипать в неприятности.

– Здорово, да? – спросил Джулиан. Они направлялись к Проспект-парку, чтобы пробежаться по своему привычному маршруту, хотя Энджи не бегала с ним уже несколько месяцев, потому что либо пропадала в галерее, либо пыталась втиснуть работу в мастерской в выходные. – Свежий воздух!

Энджи молча кивнула. Она была на редкость молчалива, но Джулиан понимал, что после смерти Роберто она до сих пор в расстроенных чувствах, поэтому старался говорить за двоих, рассказывая Энджи о двух новых делах, за которые взялся pro bono, – оба касались закона трех ошибок. Совесть все еще грызла его за дело Рэнди Мартина, и Джулиан был твердо намерен реабилитироваться, помогая другим людям.

С тех пор как она вернулась, на каждый его вопрос о том, как она себя чувствует, Энджи отвечала одно и то же: «Мне грустно, что его не стало, но я рада, что он больше не мучается». Это был шаблонный ответ – так мог бы ответить любой, чей родитель умер от продолжительной болезни, но Джулиан не имел права критиковать Энджи. Оба его родителя живы. Он просто радовался, что она снова здесь.

По переходу перед ними, прямо перед поворотом, телепался грузовик, и Энджи кашлянула.

– Задолбало, – сказала она и проскочила между машинами прежде, чем зажегся зеленый свет.

– Энджи! – закричал Джулиан. – Осторожно! – Он рванулся было вперед, но передумал, дождался, пока машины остановятся, и догнал Энджи уже в парке.

– Ты что, совсем? – спросил он. – Вдруг под машину бы попала?

– Не могла больше дышать выхлопами, – ответила Энджи. – Дома воздух гораздо чище. А от бега здесь легким точно пользы не будет.

– Ну, если тебя собьют, пользы не будет твоему телу, – пробормотал Джулиан, но не стал развивать тему, запыхавшись после того, как с трудом догнал ее. Энджи не бегала с ним, но дышала ровно, и он замолчал, чтобы бежать вровень с ней и не задыхаться.

– Ты что, бегала в Лоджполе? – наконец спросил Джулиан. – Мне за тобой не угнаться.

– Немного, – ответила она. – И по тропам ходила. Чтобы снять стресс.

– Сомневаюсь, что немного. Я еле за тобой поспеваю.

– Это преимущество из-за высоты. Лоджпол на высоте двух с половиной тысяч метров, так что здесь, на уровне моря, бегать легко. – Энджи вытерла со лба пот тыльной стороной ладони и взглянула на часы. – Сделаем на обратном пути интервальный бег?

Джулиан сжал зубы и кивнул.

В тот вечер они ужинали с Идарой и Джейми, отмечая окончательное возвращение Энджи в галерею и в Нью-Йорк. Они сидели во французском ресторане, пойти в который предложила Идара, стол был заставлен пустыми тарелками и усыпан крошками, но Джейми снова и снова заказывал вино, так что они вчетвером опустошали одну бутылку за другой. Несколько раз, когда Джейми хотел подлить ему еще, Джулиан нехотя прикрывал свой бокал ладонью, но, увидев, сколько пьет Энджи, перестал. Она словно пыталась изгнать из себя демона, мучившего ее после смерти отца, и хотела либо утопить его, либо отравить.

– Покажи мне как-нибудь свои последние работы, – сказала Идара. – На «Тридцать до тридцати» ты сможешь выставляться еще два года, и я бы очень хотела, чтобы ты поучаствовала еще раз.

Энджи сжала губы и тут же расслабила – ясно (по крайней мере, это ясно Джулиану), что