Покаяние - Кристин Коваль

– тридцать. Она прокрастинирует, тянет с исповедью как можно дольше. Ей нужно сказать слишком многое; она наделала слишком много ошибок. Вся ее семья развалилась. Это она виновата? Она, наверняка она, причем столько раз, что не сосчитать.

– Нору могут посадить на всю оставшуюся жизнь, – наконец выпаливает Энджи. Она злится на Нору, злится так сильно, что не может понять, как простить ее, и скучает по Нико каждую минуту каждого дня до глубокой пульсирующей боли, но Нора все-таки ее плоть и кровь, и она тоскует по дочери так же, как тоскует по сыну. – Ее могут приговорить к пожизненному сроку и дать право на условно-досрочное освобождение только через сорок лет. Я знаю, что она совершила ужасный поступок, но ведь так у нее не будет возможности исправиться, искупить свою вину. Это – все это – несправедливо.

– Дитя мое, – начинает было отец Лопес, а затем замолкает и опускает голову. – Энджи. Ты права. Это не кажется справедливым.

Энджи снова пробегает пальцами по костяшкам и тихо говорит:

– Как так получилось, что мы думаем, что человек не может измениться?

Мгновение отец Лопес молчит, опустив взгляд: может, рассматривает собственные костяшки. Наконец он прокашливается и отвечает:

– На этот вопрос у меня нет определенного ответа. Система уголовного правосудия не то чтобы направлена на прощение, разве что на возмездие и наказание. Но то, что происходит внутри этой системы, не в твоей власти. Лучшее, что ты можешь сделать как мать, – поддержать Нору в ходе процесса.

В уголках глаз у Энджи собираются слезы, упрямые и тучные, и она вытирает их тыльной стороной ладони.

– Но есть кое-что, что в твоей власти, – продолжает отец Лопес. – Спроси себя, отличаешься ли ты от системы. – Он смотрит Энджи в глаза, и теперь уже она опускает голову и снова глядит на свои руки.

– Я не знаю как, – шепчет она. – Как мне простить ее? И как простить, если я до сих пор не знаю, почему она так поступила?

– Господь не ставит условий для того, чтобы прощать, – говорит отец Лопес. – Не должна и ты.

«Но как же не ставит? – думает Энджи с горечью. – Еще как».

– Мне кажется, тебе нужно поговорить не со мной, но я всегда здесь.

Энджи кивает, боясь подать голос.

– Отпускаю грехи твои во имя Отца, Сына и Святого Духа, – говорит отец Лопес.

– Аминь.

– Славь Господа, ибо Он благ.

Эту часть Энджи не помнит и потому молчит. Тогда отец Лопес говорит:

– Если бы ты исповедалась, то должна была бы сказать: «Милость Его вовек».

«Я сказала бы, – думает Энджи, – будь это правдой». Но вслух говорит только:

– Да.

– Ступай с миром, дитя. Он тебе… – Он запинается и прокашливается. – Он нам всем нужен.

Энджи крестится, выходит из исповедальни и спешит на свежий воздух, прозрачный и бодрящий. Запоздало она понимает, что не покаялась ни в каких грехах.

Энджи снова и снова проигрывает в голове все, что пошло не так во время встречи с Норой. Отчасти, конечно, дело в неспособности Энджи простить дочь. Может, надо было сообщить новость по-другому или быть честнее, когда она навещала Нору раньше. Она всегда приукрашивала положение дел, надеясь, что Нору могут выпустить до того, как Ливия умрет. Эта надежда была несбыточной, но надежда всегда такова. Теперь очевидно, что Энджи ошиблась, потому что ее благие намерения обернулись чем-то похожим на обман. Наверное, Нора разозлилась бы еще больше, если бы узнала, что Ливия умерла ночью в одиночестве, проведя последние мгновения в темной пустой комнате. Об этом Энджи тоже соврала, рассказав Норе тщательно продуманную историю о том, как она сидела у постели умирающей Ливии и держала ее за руку. Энджи сказала, что выражение лица у Ливии было мирное и что она даже почти улыбнулась, и теперь она гадает, поняла ли Нора, что это ложь, что смерть почти всегда уродлива, даже если ненасильственна, даже если ожидаема. Ливия боролась со смертью так же, как и со всем остальным в жизни. В ее уходе не было ничего мирного, никакой улыбки на губах. Когда Энджи приехала в пансионат утром, рот Ливии был разинут, а черты лица искажены усилием, с которым она пыталась освободиться от своей хрупкой, прозрачной оболочки.

Энджи относится к смерти Ливии более прагматично, чем Нора, ведь она ребенок. Конечно, ей грустно, и она злится на себя за то, что не была рядом с Ливией в ее последние минуты, но время пришло, и уже давно, ведь никакой жизни в Ливии уже давно не было. В последние несколько раз, когда Энджи ее навещала, она поражалась, как мало осталось от матери, но не от разума (которого не стало уже давно), а от тела. Мышцы и жир между кожей и костями растаяли, даже хрящ носа провалился. Кожа на подбородке и скулах натянулась так туго, что, казалось, вот-вот лопнет. Дышала Ливия медленно и рвано, и время от времени ее легкие замирали, словно вздох был последним, но что-то внутри нее заставляло их с хрипом расправляться. Видеть это было больно.

После гибели Дианы Ливия определенно не была добра к Энджи, но они уже много лет назад сблизились, ухаживая за Роберто. И как бы там ни было, Ливия была ее матерью. По-своему заботилась об Энджи, любила ее так, как и положено матери, и Энджи тоже любила ее. Ливия перевязывала ей коленки, покупала акварель, помогала делать уроки. И что самое важное: пусть она не то чтобы научила Энджи быть матерью (Энджи надеялась, что была добрее к своим детям, чем Ливия к ней), но показала, что она по крайней мере не обречена на провал.

Без матери Энджи, возможно, не пережила бы второй месяц Нико. Спустя шесть недель после его рождения Ливия заглянула в небольшой таунхаус, где жили Энджи с Дэвидом. Энджи лежала на диване, уставившись в мигающий экран телевизора. На груди у нее лежал Нико. Из квадратной коробки раздавались звуки мультфильма: кот гоняется за мышкой, мышка одурачивает кота. Энджи не принимала душ четыре дня, а левый сосок опух и был горячим, хотя сама она дрожала. В таунхаусе было больше комнат, чем в квартире в Нью-Йорке, но ей казалось, что стены вокруг сжимаются. Она гадала, не навредил ли ребенку алкоголь, который она пила до того, как узнала, что беременна; решение бросить Джулиана не давало ей покоя; и, глядя на маленького человечка, за которого она теперь была в ответе, Энджи чувствовала внутри пустоту. Порой она плакала из-за сентиментальных реклам, часто злилась на Дэвида без особой на то причины и