Покаяние - Кристин Коваль

думала, зачем люди вообще рожают детей. Кормя Нико грудью, Энджи была словно злая самка птицы, которой приходится срыгивать еду – еду, необходимую ей самой. Она любила своего ребенка, но в то же время он был ей отвратителен, и она не могла понять почему. Ливия взглянула на нее, тут же ушла в кухню и вернулась с кастрюлей горячей воды и полотенцем.

– Это нормально, – сказала она, сняла Нико с груди Энджи и положила в кроватку, а затем окунула полотенце в горячую воду. – Прижми к груди. Это поможет избавиться от инфекции. После обеда сходи к врачу, пусть тебе выпишут антибиотики, а потом приходи в ресторан. Тебе нужна работа. Нельзя целыми днями сидеть дома.

Энджи перевернулась на другой бок и уставилась в спинку дивана.

– Вставай, – сказала Ливия. – Ты не сможешь позаботиться о Нико, если сама будешь вести себя как ребенок. – Она потянула Энджи за руку и усадила ее.

Энджи шлепнула горячее полотенце на грудь и сверкнула глазами на мать.

– Жду тебя в ресторане в четыре, – сказала Ливия коротко и буднично. – Поможешь мне на кухне. Можешь посадить Нико в вашу модную переноску, пока будешь работать. На этой неделе будешь приходить каждый день.

Энджи всхлипнула.

– Я не знала, что будет так тяжело.

Ощущать на груди тепло было приятнее, чем она ожидала. Ливия уперла руки в бока и оглядела беспорядок в комнате.

– А кто сказал, что будет легко?

Вопрос, кажется, был с подвохом.

– Хватит себя жалеть. Так происходит у всех. – Она согнала Энджи с дивана. – Иди прими душ, я посижу с Нико.

Следующие три недели Энджи помешивала на кухне ресторана томатный соус, а Нико висел у нее на животе в переноске. Она наконец-то снова задышала. Суровая любовь Ливии – это то, что ей и было нужно. Об этом еще не знали ни Энджи, ни Ливия, но Энджи уже снова была беременна, и, когда за месяц до первого дня рождения Нико появилась Нора, эта суровость понадобилась Энджи, чтобы выжить.

Без Ливии Энджи ни за что не превратилась бы из человека, который думает только о себе, в человека, который думает только о других, – в мать.

Почти каждый раз, приезжая к Норе, Энджи, вместо того чтобы разговаривать, с ней рисует. Это Мартина с Джулианом подсказали. Она показывает Норе новые техники и предлагает, что можно нарисовать. После отъезда из Нью-Йорка Энджи рисовала только то, на что хватало времени: когда дети были маленькими – радуги и человечков пальчиковыми красками, потом учила их и своих старшеклассников в школе азам, рисуя с ними пейзажи или собак с кошками. Еще расписала стену в комнате Нико, но никогда не рисовала для себя. Теперь же регулярное рисование с Норой зажгло в ее голове лампочку и осветило ту часть Энджи, которую она, став матерью, вытеснила.

Энджи вытаскивает Норину акварель, которую возит ей в изолятор. Достает из угла подвала свои давно засохшие краски. Спустя несколько дней она понимает: рисование идет ей на пользу. Это гораздо лучше, чем селф-хелп-книги. Лучше, чем молчаливая психотерапия, притворные исповеди с Ливией и даже настоящая исповедь Богу, в которого она не то чтобы верит. Даже лучше, чем бег. Живопись всегда была для нее больше чем хобби. Она была чем-то фундаментальным, что давало ей жизнь. Возможно, даст ей жизнь снова. Энджи едет в Уэринг, постукивая пальцами по рулю в такт музыке, и покупает акриловые краски, новые кисти и несколько холстов, а затем снова запрыгивает в минивэн. Все это она купила в кредит. Как его закрыть, она разберется позже.

Дома часы пролетают незаметно. Она забывает пообедать и приготовить Дэвиду ужин. На холсте появляются не то лица, не то деревья – а может, и то и другое. Мышечная память рук возвращает ее к абстракциям, к образу «глаза» на тополе – шраму, который образуется, когда дерево само сбрасывает ветви, роняя те, что не получают достаточно солнечного света. Два дерева, два глаза. Вместо носа – камень. Не совсем пейзаж, потому что деревья и камень едва различимы, но и не совсем лицо. На ее собственном лице появляется нечто похожее на улыбку.

Ее жизнь рушится, но она по-прежнему художница. Она создает красоту, находит красоту. Ее определяют не только ошибки.

Теперь Энджи бегает два-три раза в неделю – всякий раз, когда посреди зимы выдается теплая погода. На тропе «Волчий ручей» в тени лежит снег, а на солнечных участках сплошная грязь, но в воскресенье после похорон Ливии Энджи выискивает свои ледоступы и решает все равно пробежаться. Она не чувствует в себе достаточно сил, чтобы кататься на лыжах, к тому же они ассоциируются с Нико и Норой.

– Можно с тобой? – спрашивает Дэвид.

По его лицу непонятно, надеется он на что-то или заранее разочарован.

– Конечно, – отвечает она, сама не зная, что чувствует. С тех пор как он вернулся из Нью-Мексико, между ними установилось шаткое перемирие. Если они разговаривают, то обсуждают или погоду, или следующую встречу по делу, или вознаграждение для отца Лопеса за проведение похорон Ливии. О Нико они не говорят, хотя его отсутствие грызет Энджи, словно ненасытная крыса. Дэвид, кажется, переживает только из-за отсутствия Норы, будто его траур по Нико кончился в день похорон. Вряд ли он, в отличие от Энджи, каждый день ищет Нико, замечая его черты в других мальчиках на улице, в отделе с печеньем в супермаркете, в окнах проезжающих мимо машин. Он отпустил сына слишком легко, будто раскрыв ладонь, на которой тает кубик льда, и не пытался удержать его, сохранить еще хотя бы на мгновение. Время от времени ей мерещится невысказанная причина, которая становится все явственнее и вот-вот обнаружится, но чаще всего Энджи убеждает себя, что Дэвид никак не может знать правду. Она спрятала ее слишком хорошо.

Дэвид исчезает наверху, чтобы переодеться, а Энджи ждет у дверей и гадает, будут ли они разговаривать на пробежке. Постепенное принятие ситуации притупило и ее пронзительную тревогу, и гнев Дэвида, снизив накал эмоций, но Энджи все еще винит Дэвида, а Дэвид, вероятно, все еще винит ее. Каждый вечер они поднимаются по лестнице в спальню, чистят зубы и коротко целуют друг друга в губы. В постели они лежат друг к другу спиной. Иногда (но только иногда) Энджи хочется, чтобы они страдали не поодиночке, а вместе. Дэвид всегда засыпает первым, и, как только она слышит его глубокое ритмичное дыхание, ее мышцы, напряженные будто бы в готовности отвергнуть объятие, наконец расслабляются.

– Пошли, – говорит Дэвид, одевшийся в шорты и лонгслив.

– Ты так не замерзнешь?