Покаяние - Кристин Коваль

– Ты там кого-нибудь знаешь? – спросила Нора. – Я имею в виду, в колонии в Денвере.

Парадайз покачала головой.

– Но всех постоянно переводят.

Жаклин обняла Парадайз, а потом Парадайз обняла Нору и вышла из камеры.

– Может, увидимся там! – крикнула она через плечо.

Они дождались, пока шаги Парадайз утихнут в коридоре, а потом вытащили ее контейнер, чтобы забрать оставленные ею гигиенические принадлежности. Прокладки они поделили (охранники никогда не дают достаточное количество, которого хватило бы на все дни месячных, – непонятно, откуда у Парадайз запас), зубную пасту взяла Нора, а мыло – Жаклин.

Прокладки из того запаса давно кончились, и Нора снова экономит свои: носит каждую до тех пор, пока та не переполняется кровью, и по ночам стирает белье в раковине. С тех пор как перевели Парадайз, приехали и уехали еще семь девочек. Две последние, Зои и Химена, решили, что терпеть не могут друг друга, и лежат на своих койках, отвернувшись к стене. Зои пришлось резко слезть с лекарств, потому что, когда она поступила, психиатр был в отпуске. Ее либо рвет из-за ломки, потому что она не получает «Субоксон», который принимала для лечения опиоидной зависимости, либо она плачет, потому что не получает антидепрессантов. За что она сидит? За прогулы. Она пропускала школу, потому что ее семья жила в машине и им негде было зарегистрировать Химену. В школе в Римрок-Джанкшен ее арестовывали трижды: два раза за курение вейпа с марихуаной и один – за драку, в результате которой другая девочка попала в больницу. Все это для Химены не ново: ей было девять, когда на нее впервые надел наручники белый школьный полицейский и сказал, что она ступила не на ту дорожку и попадет в тюрьму. Химена думает, что ей дадут условное и испытательный срок и отпустят на следующей неделе, поэтому ей нет смысла заводить здесь друзей, хотя она рассказывает о себе всем, кто готов слушать. Она то и дело затевает драки, поэтому уже дважды оказывалась в смирительной рубашке, и во второй раз на голову ей надели противоплеватель, в котором она практически задыхалась. Страх, с которым Химена говорит об этом, не вяжется с ее бравадой, но никто над ней из-за этого не смеется. Все они больше всего боятся, что на них наденут смирительную рубашку – или отправят в одиночный штрафной изолятор.

Джулиан по-прежнему приезжает к Норе каждую неделю и однажды рассказывает, что встречается с прокурором и, вероятно, сможет договориться о том, чтобы суда не было. Он тщательно подбирает слова, напоминая ей, что такое переговоры о сделке со следствием, и расшифровывая другие термины, чтобы она понимала, о чем речь, но Нора явно озабочена чем-то другим и спрашивает, почему все приезжают и уезжают, а она до сих пор здесь.

– Я не о тех, кто меня навещает, я о других девочках. У меня опять новые соседки.

Они уже говорили об этом, но Джулиан напоминает Норе, что дети остаются в изоляторе только до рассмотрения их дел. После приговора их переводят в воспитательные колонии или, если они уже отбыли наказание или совершили преступления небольшой тяжести, отправляют под надзор родителей или в интернаты в рамках программ социальной адаптации несовершеннолетних. Когда Джулиан произносит «отправляют под надзор родителей», по лицу Норы проносится надежда – как падающая с неба звезда, на которую можно загадать желание.

– А меня могут?.. – спрашивает она.

Джулиан сжимает зубы, и на его лице выступают мускулы.

– Нет. Мне жаль, Нора, но ты совершила слишком серьезное преступление. – Джулиан не злой, но он, в отличие от родителей своих клиентов, не ходит вокруг да около. – Мы уже это обсуждали. Ты еще долго не попадешь домой, но я делаю все возможное, чтобы это когда-нибудь случилось. Возможно, через десять, двадцать, тридцать лет, хотя я надеюсь, что скорее через десять, чем через тридцать. Для этого и нужны переговоры о сделке.

Они и впрямь уже это обсуждали, но все эти цифры и десятилетия кажутся Норе вечностью. Как и всем детям в этом центре. Нора опускает взгляд на свои руки и прикусывает губу. Она помнит о той ночи больше, чем готова признать, но вся правда – ужасная правда – все еще похоронена где-то глубоко. Первые несколько дней после смерти Нико она не могла не вспоминать о том, что произошло, и ей самой хотелось умереть. Выжить и жить дальше можно было, только все забыв. Но двадцать лет – это больше, чем Норе сейчас. Тридцать – больше чем в два раза. Как ей столько времени удерживать эти воспоминания под замком?

– Что, если это правда? – выпаливает она. – Что, если я это сделала?

– Ты хочешь сказать, что не делала этого?

– Я не помню, – говорит Нора. Она еще не готова вытащить правду на поверхность. – До сих пор не могу вспомнить.

Джулиан кладет ручку на стол. Большинство девочек уже либо рассказали бы своему адвокату правду, либо состряпали какую-нибудь версию, которая, по их мнению, могла бы оправдать их или уменьшить вину. Нора, однако, не такая, как большинство, и есть вопросы, на которые Джулиан больше не хочет знать ответов. Если переговоры о сделке со следствием провалятся, он, возможно, попросит ее дать показания, но только если будет уверен, что она не солжет в суде. Стоящий в коридоре гомон, крики и хлопанье дверей стихают.

– Как думаешь, ты когда-нибудь вспомнишь?

Нора отвечает шепотом:

– Я не хочу вспоминать.

– Почему?

Нора ерзает на стуле, затем подкладывает руки под себя.

– Можешь не отвечать, если не хочешь. Все нормально.

– Что, если… если тот другой прав?

Джулиан приподнимает брови.

– Как его фамилия? Тот, толстый, – нетерпеливо добавляет Нора. – Мистер Стаки. Он думает, что я хладнокровная и жестокая. Что, если я правда такая, как он говорит? Как все говорят.

Джулиан постукивает ручкой по столу, а затем крутит ее на пальце – фокус, который Нора пытается повторить, но пока что он ей не дается. Он думает одно, Нора – другое. Оба не хотят говорить, что думают на самом деле.

– Все улики говорят о том, что это сделала ты, и ты сама призналась, когда звонила в службу спасения, – говорит Джулиан. – Но я не думаю, что ты хладнокровная. Я думаю, твой мозг перемкнуло. И еще я думаю, что каждый человек не обязательно такой, каким его считают другие. Ты совершила плохой поступок, но это не значит, что ты плохой человек.

– Но я не могу