Покаяние - Кристин Коваль

Мартина разглаживает складки на черном платье и прижимает ладонь к бедру, чтобы успокоить трясущуюся ногу. За аналоем отец Лопес читает Отче наш и Аве Мария, а прямо перед ним виднеются скелетоподобные руки Ливии, будто в когтях сжимающие четки – до гроба верующая, но до гроба и злопамятная. Женщина слева от Мартины сморкается: в тишине церкви кажется, что это трубит слон, и Мартина вжимается в жесткую деревянную скамью, надеясь, что никто не подумает на нее. Отец Лопес, видимо, голоден, потому что, дойдя до траурной речи, он все время превозносит не Ливию, а еду в ресторане «У Делука». Какой она готовила томатный соус, какой хлеб, какую пармиджану! А красное вино! А запах печеного чеснока с оливковым маслом и орегано и аромат жареных артишоков! А красное вино! Поняв, что упомянул вино дважды, он замолкает, а собравшиеся украдкой хихикают.

После службы Мартина встает в очередь, чтобы выразить соболезнования. Дэвид стоит рядом с Энджи, одетый в тот же костюм, что и на похоронах Нико: Мартина запомнила, что на левой манжете не хватает пуговицы, но, может, раз он парковый рейнджер, у него всего один костюм. Время от времени Дэвид обнимает Энджи за плечи, но та не нуждается в утешении. Она одета не в черное, а в синее, и общается с каждым пришедшим. Ирландское лицо Дэвида порозовело и шелушится – Энджи говорила, что он нашел подработку и восстанавливает тропы в Нью-Мексико, и первое, о чем думает Мартина: ему нужно больше мазаться солнцезащитным кремом, чтобы не допустить рака, но эта мысль очень некстати, особенно на похоронах, поэтому Мартина отгоняет ее подальше.

– Спасибо, что пришли, – говорит Дэвид, отворачиваясь, чтобы поставить на стол запеканку, которую ему только что сунули в руки.

– Мои соболезнования, – машинально отвечает Мартина. В семье Делука больше не осталось никого, кто винил бы в гибели Дианы Джулиана, но Мартина почему-то не чувствует облегчения. Возможно, пока Ливия была жива, Мартине нужно было не сторониться ее, а обратить внимание на то, как она скорбела. Возможная месть Ливии толкнула Мартину на решение отправить Джулиана в Нью-Йорк, о чем она сразу же пожалела. Поступила бы она так же снова?

– Джулиан хотел прийти. – Это, конечно, ложь. – Но ему нужно было по работе в Нью-Йорк.

– Все нормально, Мартина, – говорит Энджи и тянется обнять ее. – Я понимаю. Правда.

Все дело в том, что у каждого есть скелет в шкафу – что-то, о чем сожалеешь, что-то, в чем себя винишь. Она вспоминает свои скелеты: как в детстве таскала деньги из маминого кошелька, как оставила младшего брата одного, хотя должна была за ним присматривать, и как однажды смухлевала в школе на экзамене по домоводству. Как помогла Джулиану избежать ответственности за случившееся с Дианой. И самое худшее: как влюбилась в Сайруса спустя всего лишь несколько месяцев после смерти Тео. Мартина не думала, что способна на такое предательство, но Сайрус стал для нее кислородной маской во время огненного шторма, единственным, что помогло не задохнуться скорбью, а дышать и заботиться о новорожденном сыне, который кричал каждый раз, когда она пыталась поесть или принять душ.

– Да, – говорит она Энджи. – Я знаю.

Мартина точно не знает, научился ли Джулиан нести свою часть бремени после гибели Дианы. Грегори как-то рассказывал, что у Джулиана проблемы с алкоголем, и она надеется, что это в прошлом, ведь с тех пор, как они снова начали общаться, она не видела, чтобы он пил, но они это не обсуждают. Может, когда-нибудь, надеется она. Может, остаться здесь было бы для него лучше. Или нет. Он никогда не рассказывал, что произошло в тот день. Может, этот секрет и причиняет ему боль все эти годы. Ей не узнать наверняка, через что он прошел.

Мартина еще раз обнимает Энджи, удивившись скрывающейся под синим платьем хрупкости – худым как спички рукам и почти таким же костлявым плечам, что и у тела в гробу, – а затем направляется к боковой двери, чтобы ускользнуть и не оставаться после панихиды на чай с печеньем. Норе тоже придется научиться жить с чувством вины, но это станет возможным, только когда она признается – по крайней мере себе – в том, что совершила убийство. Пока она этого не сделает, ее будущее будет окутано темными тучами. Сейчас она защитила себя, заявив, что ничего не помнит, и все они полагают, что психоз у нее диагностировали верно, но есть еще две версии. Утверждение Гила о том, что Нора – обозленный, жестокий ребенок, но это ничем не подтверждается, и Мартина в это не верит, и совершенно другая версия, которую несколько дней назад выдвинул Джулиан: убийство из милосердия, чтобы избавить Нико от неизбежного ужасного будущего. Хотя это неважно. Какая бы ни была причина, она не смягчит ни вины Норы, ни боли Энджи. Прежде чем осторожно затворить за собой дверь, Мартина оглядывается через плечо на Энджи, чья жизнь напоминает лицо на картине кубиста: глаза, нос и губы, едва держащиеся вместе при помощи месива из клея и скотча и готовые развалиться при малейшем дуновении ветра.

17. Март 2017 г

Нора и Жаклин теперь спят на нижних койках. Они здесь дольше, чем остальные девочки в камере, и наверху спят новенькие. Норе и Жаклин, как и Парадайз с Марией Эленой, не повезло, что их судят как взрослых, поэтому их дела тянутся долго. Парадайз уехала несколько месяцев назад, через три дня после Рождества, и в тот день она заставила всех, кто сидел в комнате отдыха и ел приготовленный приятным охранником попкорн, смотреть по телевизору, как под музыку горит рождественское полено. Сказала, что выиграла дело и ее приговорили всего лишь к двенадцати годам. Первые пять лет она будет сидеть в Денвере, в исправительно-трудовой колонии Департамента по делам молодежи – далеко отсюда и еще дальше от дома, потому что колония рядом с их центром переполнена. Тетя Парадайз не сможет навещать ее там, слишком далеко – но на это Парадайз только пожала плечами. Она рада, что ей дали двенадцать лет, но Жаклин и Нора подумали, что за продажу мета это слишком большой срок.

– Когда мне исполнится двадцать один, остальные семь лет я буду сидеть в обычной тюрьме, но, может, к тому времени меня освободят по УДО, – сказала Парадайз, засовывая в маленький пакет рисунок и две книги. Ей не разрешили взять никаких предметов гигиены, поэтому она положила их в контейнер, который засунула под кровать, а затем выпрямилась и огляделась так, будто