Шпионский крючок - Лен Дейтон

Но воинственности в них уже не чувствовалось. Настало время сокращения вооружений. Коммунистическая пропаганда отказалась от обещаний догнать и перегнать процветающий Запад или подавить его политически. Теперь тексты обращения подчеркивали неизменность существующего строя, взывали к безопасности и требовали от пролетариата изъявлений благодарности.

За пропускным пунктом открывался путь к станции метро на Фридрихштрассе. Стальной мост, перекрывающий улицу, вырисовывался на фоне неба цвета индиго. По мосту шли поезда, которые связывали Париж с Варшавой, а затем конечным пунктом, Москвой. Сам по себе мост представлял станционную платформу Фридрихштрассе для связывавшей Западный и Восточный Берлин линии подземки, которая здесь выходила наверх.

Вид моста создавал впечатление, что до станции буквально рукой подать, но оно было обманчивым, и когда я двинулся вверх по Фридрихштрассе — мимо почерневших и выщербленных осколками зданий, о которых говорили, что они принадлежат некоей таинственной швейцарской компании, — то слишком поздно сообразил, что стоило бы взять машину даже на такое короткое расстояние, ибо надо спешить.

Станция Фридрихштрассе являла собой лишнее доказательство того, что огромные людские ресурсы ГДР отрядила на обслуживание Стены. Пришлось миновать еще один мучительно неторопливый паспортный контроль — документы покидающих город проверяли куда тщательнее, чем тех, кто двигался в другую сторону, — но наконец я прошел по туннелю и поднялся на платформу.

Станция представляла собой огромное строение типа ангара, с перекинутыми над головой висячими мостиками, по которым ходили патрули с автоматами наизготовку. Подвижной состав, сама станция и пути выглядели дряхлыми и изношенными. С дребезжанием подошел состав, окна которого были покрыты густым слоем грязи, из-за чего в вагоны еле пробивался тусклый свет. Я вошел внутрь. Вагон был почти пуст: те немногие облеченные доверием личности, которым разрешалось пересекать границу с Западом, предпочитали не путешествовать в вечернее время. Потребовалось несколько минут, чтобы пересечь Стену. Там, где железнодорожные пути шли поперек Александр-Уфер, «антифашистский защитный барьер» имел особенно внушительный вид: очевидно, это должно было вызывать опасливую сдержанность поведения.

Казалось, пассажиры на станции Цоо издали едва ли не громогласный вздох облегчения. Мне предстояло пересесть на поезд до Грюневальда, который должен был подойти через минуту-другую. Лучше добираться на нем, чем брать машину и петлять по Ку-Дамм, где движение в это время должно быть особенно оживленным.

Прямо из метро я направился к дому Фрэнка Харрингтона. Подходил я к нему медленно и осторожно на тот случай, если меня кто-то поджидает. Хотя вряд ли. Стандартная процедура заключалась в том, чтобы перекрыть все пункты пересечения границы — предназначенные как для немцев, так и для иностранцев — и взять под контроль аэропорт. В пятницу вечером и за столь короткое время это должно было повлечь за собой массу проблем. Фрэнку, как шефу берлинского отделения, следовало находиться под специальной защитой гражданской полиции. Я исходил из того, что, кто бы ни отвечал за личный состав, поймет, Фрэнку вряд ли понадобятся дежурная машина и круглосуточное дежурство полиции. Ибо я подпадал под разряд беглецов третьей специальной категории: «возможно, вооружен, но не опасен».

Аксель Маузер, один из ребят в местной школе, первым показал мне, как надо правильно лазать по водосточным трубам. До сих пор я цеплялся руками, и моя одежда приходила в ужасное состояние. Аксель же мне сказал: «Накинь на руки веревочную петлю, на которой будешь подтягиваться, и упирайся в трубу ногами». Он продемонстрировал мне, как взбираются взломщики, не пачкая рук. Я не знал, кто научил Акселя этой технике: может быть, его отец. Рольф Маузер, случалось, подрабатывал в гостинице Лизл. Он считался прожженным старым жуликом. Я верил почти всему, что рассказывали о Рольфе.

Мне припомнились эти уроки, когда я взбирался на верхний этаж большого дома Фрэнка в Грюневальде: там размещалась спальня хозяина. На задах дома защитная система отсутствовала. Я досконально знал, как она расположена, потому что в свое время помогал Фрэнку ее устанавливать. Фрэнк всегда держал приоткрытым окно ванной, ибо был страстным поклонником свежего воздуха. Он часто внушал мне — духота в спальне больше вредит здоровью, чем любой холод снаружи. Порой я думал, что именно из-за этого жена не могла жить с ним: она не выносила в спальне мороза по ночам. Как-то я поделился своими мыслями с Фионой, на что она ответила, мол, не будь смешным, но мне это не казалось забавным. Я и сам терпеть не мог холод в спальне, предпочитая губительное для здоровья тепло.

Фрэнка, конечно, в постели не было, я знал, что тут его не может быть. Поэтому и поднялся на верхний этаж. Подтянувшись к окну, я притормозил, аккуратно убирая с подоконника чуть ли не триста флаконов, тюбиков и емкостей с солями для ванны, кремами для бритья, шампунями для волос, зубной пастой и Бог знает чем еще. Что Фрэнк делает со всем этим барахлом? Или это добро оставляли подружки Фрэнка?

Наконец я освободил на подоконнике пространство, чтобы угнездиться на нем, оттуда спустился в ванну и… Иисусе, да она полна! До краев! Чем тут занимается этот чертов Тэррент, если не может даже проверить, не забилась ли ванна? Моя обувь была полна мыльной влаги. Омерзительное ощущение! Нет, мне никогда не нравился дворецкий Фрэнка, и он отвечал мне взаимностью. Если бы я более тщательно проанализировал свои ощущения, удержавшие меня от того, чтобы просто постучаться в парадную дверь, то основным было недоверие к этому типу, мимо которого не удалось бы проскочить. В той затруднительной ситуации, в которой я оказался, Тэрренту потребуется минуты три, чтобы засечь меня и поднять шум. Даже меньше: тридцать секунд.

Фрэнк был внизу. Я знал, где он расположился. Я знал это еще когда, стоя на газоне за домом, примеривался к водосточной трубе. Он сидел в кабинете, наслаждаясь своими записями Дюка Эллингтона. Чем он обычно и занимался, когда оставался дома в одиночестве. Звук он включал на полную громкость, так что ударные и басовую группу было слышно с улицы. Фрэнк утверждал, только таким образом можно получить истинное представление о подлинном звучании вещи, но я предполагал, что Фрэнк просто глуховат.

То была группа 1940 года — по моему мнению, лучший состав джаза Эллингтона, хотя Фрэнк со мной не соглашался, — которая исполняла «Американского кролика». Ничего удивительного, что Фрэнк не слышал, как я вошел в комнату. Если включить у него под окном газонокосилку, он все равно не услышал бы ее за медным грохотом оркестра.

Фрэнк расположился в кресле между двумя огромными динамиками. На нем был желтый свитер с шелковым шейным платком работы Пейсли в открытом