Воды возле Африки - Влада Ольховская

— Врачи восстановили все, что могли. Но… Ноги обгорели слишком сильно — там, где на тебя обрушилась балка. Поэтому ноги пришлось ампутировать.

Она говорила что-то еще — о том, что существуют замечательные программы реабилитации, о том, как быстро совершенствуются протезы, как ему обязательно помогут… Фил не слушал. Он приподнялся на локтях и откинул в сторону простыню, которой его прикрывали. Он увидел.

Он закричал.

Потом была суета, уколы, темнота, поглотившая его… Врачи решили, что он тяжело воспринял эту новость, потому что ему слишком рано позволили проснуться, он еще недостаточно окреп. Идиоты, какие же идиоты! Он тяжело воспринял эту новость, потому что у него больше нет ног! Ему тринадцать лет — а ног у него не будет никогда… И плевать ему на протезы и очень модные костыли, ему ноги нужны… Ему нужна его жизнь!

Это нечестно, все не может закончиться вот так… Он же ни в чем не виноват… Ну, почти ни в чем. Он не совершал серьезных преступлений, вот что несомненно! Так за что же он наказан?!

Это были сложные дни, мутные, сливавшиеся друг с другом. В первое время у Фила никак не получалось взять себя в руки. Он кричал, плакал, он просил все отменить, просто взять и отменить… Он будет хорошим, он будет делать, что скажут, только пусть ему вернут ноги!

Потом ему пришлось признать, что это бесполезно. Не с помощью психологов и врачей признать — самому. Да, он выбрался. Но смерть он не победил, она взяла за отступление чудовищную плату. Он теперь инвалид, жалкий калека, обреченный смотреть на людей снизу вверх. Все его планы, его мечты — все разом оказалось перечеркнуто! Так зачем же ему жить?

Ради мести, например. Вполне достойный повод.

Эта мысль стала первым источником сил за долгие дни страданий. Фил быстро выяснил, что в тот день пострадал только один человек — он! Остальных он вывел, так что причину искать не приходится. Он не винил этих укурышей или даже Эдика, им он мстить не собирался. Но он винил Тимура — и даже не сомневался, что прав!

Он был там. Этот бугай ворвался в домик, он стоял в шаге от Фила, ему достаточно было протянуть руку, помочь… спасти! Если бы он это сделал, быть может, Фил сумел бы сохранить ноги, ему не пришлось бы жертвовать ими, вытаскивая самого себя из обломков. Тимур его видел, это Фил знал наверняка. Он принял решение не помогать…

И за это решение он ответит. Фил понимал, что придумал сомнительную причину для жизни, это долго не продлится, но прямо сейчас ему нужно было нечто подобное, чтобы не сойти с ума от горя и страха перед будущим.

Он рассказал обо всем родителям, когда их наконец к нему пустили. Он велел им позвать следователя, адвоката, желательно еще и журналистов найти, сделать все, чтобы на этот раз Свиров не выкрутился! Начать можно с оставления в опасности, ну а потом Фил раскрыл бы и тайну с видео, хранящимися на карте памяти в кабинете Тимура…

Ему казалось, что на первом этапе плана промедления точно не будет — ровно до того момента, как мама отвела заплаканные глаза, а Боренька твердо произнес:

— Не будем мы никого звать. Мы понимаем, что ты пострадал, и очень тебе сочувствуем. Но это не повод сочинять всякие небылицы.

Фил такого не ожидал. Он, никогда прежде не робевший перед Боренькой, сейчас даже не знал, что сказать. Но все же ему удалось собраться, пояснить:

— Я ничего не придумывал!

— Доктора предупреждали, что лекарства могли повлиять на твою память, — тихо сказала мама, не глядя на него.

— А знаешь, что еще повлияло на мою память? Отрезанные ноги! — вспылил Фил. — Свиров там был! Он меня видел! Он просто не захотел меня спасать!

— Ты напрасно наговариваешь на хорошего человека, — укоризненно заметил Боренька. — Он о тебе беспокоится!

— Да пусть в жопу себе засунет свое беспокойство!

— Филипп, не надо так! — всхлипнула мама.

— Ты кому хамишь, паршивец?! — рявкнул Боренька. — С чего ты взял, что твое мнение — главное? О нем заботятся, а он еще гавкает!

И тут Фил наконец понял. Может, следовало догадаться раньше, но лекарства действительно мешали… А может, не в лекарствах дело. Может, ему просто не хотелось верить, что его родители способны на такое.

Теперь вот пришлось.

— Он вам заплатил, — прошептал Фил. — А вы взяли деньги…

— Тимур дал деньги на твою реабилитацию! — гордо объявил Боренька.

— Вы взяли деньги, хотя знали, что эта гнида останется безнаказанной!

— Ты опять нарываешься!

— Вы продали меня!

Фил снова кричал и не мог остановиться. Было так больно… Болело тело, еще не восстановившееся после травм. И что-то в груди, то, чему он не мог дать название. И ноги, которых больше нет.

Родителей увели врачи, Филу сделали укол, отключивший его почти на сутки.

Когда он снова проснулся, рядом была только мама. Она по-прежнему выглядела заплаканной, но теперь слезы высохли, она задремала. Фил сначала не будил ее, просто смотрел, пытаясь понять, как она могла… Наверно, только так и могла. Злиться на нее почему-то не получалось. Фил чувствовал себя так, будто на него навалилась гигантская металлическая плита, она уже не даст ему освободиться, никогда…

— Я всегда тебе мешал, верно? — спросил он.

Мама вздрогнула, встрепенулась, открыла глаза, нервно оглядываясь по сторонам. Потом перевела взгляд на Фила, робко улыбнулась ему. Конечно же, вопрос она не слышала.

— Ты проснулся, милый!

— Я всегда тебе мешал? — повторил Фил. Улыбаться не было сил. — Это из-за меня ты выскочила за Бореньку, а уже он изговнял тебе жизнь. За это ты мне мстишь… В принципе, имеешь право.

— Филипп! — возмутилась мама. — Ну что ты такое говоришь?! Я бы никогда не стала тебе мстить, я люблю тебя! И Бореньку тоже люблю! У нас счастливая семья!

— Наша счастливая семья продала меня Свирову со скидкой или по полной цене?

— Ты опять начинаешь?

— Я не буду, да… Смысла нет. Ты все равно сделаешь так, как он скажет. И не просто сделаешь, ты сумеешь поверить, что он прав, так тебе проще жить. Удивительно гибкая психика… Это может считаться суперспособностью?

— Ты и сам не понимаешь, какие злые вещи говоришь, — всхлипнула мама. — Но я тебя прощаю! Потому что ты болен, тебе сложно осознать правду… Тебе будет стыдно, когда ты разберешься. Только не волнуйся, я тебя все равно люблю!

— Я и не волнуюсь. А ты