Воды возле Африки - Влада Ольховская

На лестницу он шагнул уверенно, он готов был спуститься быстро, как обычно… Он и спустился быстро. Просто не по своей воле.

Нога на ступеньке попросту не задержалась. Он еще никогда не чувствовал ничего подобного! Он не оступился, он оказался на чем-то предельно гладком, таком, что устоять невозможно. Вряд ли у него получилось бы, даже если бы он подготовился и старался. Но он-то даже не подозревал, что нужно готовиться, и просто полетел вниз.

Мир закружился вокруг него, предельно темный, абсолютно непонятный, так похожий на гигантскую пасть, которая распахнулась, чтобы его поглотить… Он только и успел, что подумать об этом, когда падение закончилось — и пришла боль. Такая сильная, такая сокрушительная, всюду сразу. Тимур кричал — или хотел кричать, он не был уверен, что у него получилось. Ему было все равно, главным стало прекращение боли, однако добиться этого он попросту не мог…

Не мог даже попытаться. Когда боль не то что отпустила, но стала привычной, он вдруг понял, что не способен двигаться. Совсем. Боль в теле чувствовать может, а управлять этим самым телом — нет. Он понятия не имел, почему. А потом его заставили узнать.

Падая, он выронил фонарь, и темнота обрела былую власть над домом. Но теперь кто-то подобрал его телефон и заново включил подсветку. Увидеть этого человека Тимур не мог, мешало как раз яркое бело-голубое сияние. Пока что личность незнакомца была и не важна, куда большее значение имело то, что случилось с телом… Тимур снова попробовал закричать и снова не смог.

Он думал, что боль вызвана неудачным падением с лестницы, он что-то сломал, может, даже позвоночник. Это страшно, но это лечится! Однако то, что он увидел теперь, могло привести лишь к одному — к могиле.

Его уничтожили капканы. Он попался не в один из них — если бы! Он упал на сплошную пелену капканов, расставленных на лестничной площадке. Ему не нужно было гадать, как они сюда попали, они принадлежали ему. Но он прятал их в тайнике, он не имел права нигде их использовать… Он все равно использовал, просто никому об этом не говорил и показывать их даже не собирался. Но кому это доказывать, если они теперь здесь? Сломали его кости, порвали мышцы, один сомкнулся на шее, и боли так много, а сил так мало, что приходится сражаться за каждый вдох.

Тот, кто победил его, не торжествовал. Он вообще ничего не говорил. Он просто стоял там, смотрел — а его образ становился все темнее, потому что зрение мутнело по мере того, как Тимура покидала кровь.

Но прежде, чем все закончилось, фонарь все-таки погас. В нужный момент, в последние секунды, однако достаточно рано для того, чтобы Тимур успел увидеть своего убийцу.

Последним, что испытал в своей жизни Тимур Свиров, стало нежелание верить.

Глава 20

Правда

— Правда тебе действительно нужна? — поинтересовался Эрнман. — Ты уверен? Иногда без нее намного легче.

Пётр до сих пор не мог избавиться от ощущения, что все это не по-настоящему. Вроде как глупо цепляться за веру в иллюзии — не в его возрасте, не с его опытом. Но иллюзии спасают, позволяют хотя бы ненадолго убедить себя, что мир на самом деле не такой. Казалось бы: чего уже бояться после того, как он, Пётр, видел людей с разорванными лицами, умерших от лучевой болезни, лишенных кожи, пытающихся убить его? Разве остались еще грани, за которыми может скрываться нечто ужасающее?

Как оказалось, остались. Потому что при всех ужасных событиях, свалившихся на него за последние дни, Пётр всегда очень четко разделял людей на «своих» и «чужих». «Свои» — те, кто не хотел попадать в такую ситуацию, кто просто надеялся отдохнуть на корабле и уж точно ничего не сделал, чтобы заслужить мучительную смерть. «Чужие» — пираты, которые готовы пролить сколько угодно крови только потому, что их другие способы заработка не привлекают. Наемники ненадолго задержались в серой зоне, но под конец Пётр решил, что они все-таки чужие, слишком уж дикие методы они использовали.

А потом был миг, который он вряд ли уже забудет. Волчья маска исчезает, за ней скрывается знакомое лицо… и одновременно не знакомое. Та Катя, которую он знал, с которой был все эти дни, уже бросилась бы к нему, обняла, расплакалась… Эта даже не улыбнулась. Но и абсолютно равнодушной она не казалась, она рассматривала его с отстраненным любопытством, как экзотическое животное.

Пётр раньше не знал, что такое быстрое перевоплощение вообще возможно. Он пытался разобраться, осознать, что теперь делать, как это исправить… Но исправить ее было нельзя. Ему все же пришлось принять тот факт, что Катя — вот это существо, а остальное было вынужденной мимикрией.

— Ты будешь для нас помехой? — спросила она.

— Нет, но…

— Тогда нет смысла убивать тебя.

Он хотел поговорить, у него появилось столько вопросов! Но ей это оказалось не нужно. Она ушла, и Эрнман запретил следовать за ней. Вскоре появился один из поваров — Мирослав, хотя это, конечно, вряд ли его настоящее имя. Он удивился тому, что Пётр здесь и все еще жив, но вопросы задавать не стал. Похоже, в команде он был младшим и просто принимал то, что решили другие.

Именно он, здоровенный, крепкий и, казалось, неутомимый, рассортировывал теперь награбленное пиратами. Личные вещи пассажиров наемникам действительно были не нужны, и Мирослав небрежно отбрасывал в сторону золотые браслеты и бриллиантовые колье, которые вполне могли стоить миллионы. Оставлял он только наличные деньги и необработанные камни — Пётр понятия не имел, откуда они взялись.

Это его как раз не волновало. Ни деньги, ни камни, ни прибыль наемников. Он стоял рядом с Эрнманом, облокотившись на перила, и смотрел на бесконечный океан. Такой спокойный, обманчиво мирный… как будто не он совсем недавно напитался кровью.

Всюду иллюзии. Спокойный океан и океан, который топит корабли, — одна и та же вода, просто в разное время. Может, один и тот же человек тоже бывает разным?

Внутри засела незнакомая ноющая боль. Пётр пока не искал ей название.

— Без правды будет хуже, — признал он. — Хотя я не понимаю, зачем тебе отвечать мне…

— Просто так. Я вижу, как ты смотришь на нее…

— На Катю?

— Она не Катя.

— Точно так же, как ты не Эрнман, — усмехнулся Пётр. — Скажешь мне ваши настоящие имена?

— Нет, этого не скажу.

— Ну так какая может быть правда?

— Более-менее объективная, — пожал