Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

была «Поединок» Куприна, то Владимир преклонялся перед «Оводом». И, конечно, теперь разговор неизбежно коснулся и этой книги. Да, Аля читала ее, да, она тоже восхищается героем. Ни над одной книгой никогда она так не плакала. Ну, до того, что просто дальше читать не могла. Как дошла до сцены в тюрьме — уж и страниц не видела, все плакала и плакала.

Владимир был растроган. Девушка нравилась ему все больше и больше. Ему с нею было как-то очень покойно, хорошо. В кино, в фойе, он совсем не замечал публики, бродившей по залу и рассматривающей фотографии киноартистов. Ему казалось, что они с Алей одни и что так должно быть всегда, что он встретил именно такую девушку, о которой ему мечталось. Он купил очень популярные в то время пятикопеечные соевые батончики. Аля без жеманства брала конфету и, слегка припачкивая губы, лакомилась. Когда в зале погас свет, Владимир взял ее руку. Аля не отняла ее, но сидела весь сеанс, не шелохнувшись.

После сеанса Владимир проводил ее к Казанскому вокзалу и посадил там на трамвай. В отделение он возвращался в приподнятом настроении, радостно прислушиваясь к возникающему в нем новому чувству. Подумать только — не случись с Алей несчастья, он бы так никогда и не узнал о существовании этой девушки…

Проходя через дежурную комнату, Владимир заметил, что дежурный странно переглянулся с помощником. И сразу подумал, что его видели в кино с Алей, что по этому поводу шел какой-то разговор.

Владимир вдруг как будто посмотрел на себя со стороны.

Девушка привлекалась к суду, он помог ей, а теперь пошел с нею в кино… Совместимо ли это со службой? Что думают хотя бы осодмильцы, которые наверняка их видели? Вдруг подозревают в сговоре с бывшей подследственной, а может быть, и во взятке?

Владимир не мог вникнуть в смысл бумаг, грудой лежавших перед ним на столе, задержанных допрашивал совершенно механически. В голове все время стоял один вопрос — сам-то имеешь ли право судить о поступках других?

Около двух часов ночи, покончив с делами, Владимир прилег на диван, но не мог заснуть и все смотрел на видневшуюся в окне макушку осыпанного снегом дерева.

«Я сейчас только и думаю о том, чтобы встретиться с ней. А мне этого нельзя. Значит, надо прервать это знакомство. Но я этого не хочу! Скрывать наши встречи от других? Все время трусить и врать? Так я тоже не могу и не буду! Значит, надо все выяснить до конца. Посоветуюсь-ка я с Балташевым», — решил Владимир.

Балташев, на беду, был в командировке. Не на год же он уехал и даже не на месяц. Владимиру следовало бы подождать. Но, весь переполненный новым для него чувством, ждать он не мог. Для него очень важно было немедленно разрешить мучившие его сомнения. И поэтому, застав вместо Балташева его заместителя Суббоцкого, Владимир, поколебавшись не больше минуты, выложил ему все свои заботы. Тот выслушал, неопределенно улыбаясь.

— Это та, к которой ты пошел производить обыск, да не произвел, а потом еще просил Беловича прекратить следствие?

Владимир сперва изумился такой осведомленности Суббоцкого, но потом сообразил, что он заходил к ним в комнату как раз тогда, когда он докладывал Беловичу это дело.

— Ну да, та самая, ты же все слышал!

Суббоцкий придал своему лицу равнодушно-рассеянное выражение и словно между прочим спросил:

— А ты давно с ней в близких отношениях?

Владимир отшатнулся с неподдельным испугом.

— Да ты что?! В кино один раз был — вот и все отношения!

— Серьезно? Ну, ты извини меня. Так вот, я советую тебе — изложи все это письменно, я поговорю с членами бюро, а ты с этой чувихой пока не встречайся.

— Слушай, но ведь ей суд не вынес, по сути дела, никакого наказания, она работает и снова на том же заводе.

— Ну и что?! Ты меня прямо удивляешь! — вскинулся на Осминина Суббоцкий. — Была она под судом? Была! А ты — кто? Ты — работник МУРа, да еще мало того — вел ее дело. А теперь, видишь ли, в кино разгуливаешь с ней, если верить тебе, а то и еще чего-нибудь…

— Ладно. Напишу объяснение и принесу, — помрачнел Владимир и направился было к выходу. Но Суббоцкий решил ковать железо, пока горячо.

— Садись давай тут и пиши. А то потом за делами не соберешься, а тут, глядишь, разговоры всякие пойдут… Чем ты тогда докажешь, что думал об этом деле, сам рассказал обо всем?

У Осминина от этих слов тревожно сжалось сердце. Он сел писать объяснение. Написал, перечитал и остался недоволен. Он не считал себя виноватым и не хотел ни в чем оправдываться, а объяснение получилось в каком-то виновато-извиняющемся тоне. Владимир тут же переписал его.

— А пока, до решения бюро, предлагаю тебе этой девице не звонить и не встречаться с ней.

А через день висело объявление об очередном комсомольском собрании, и в нем, помимо прочих вопросов, было «Персональное дело Осминина».

Мы из угрозыска

Все дни перед собранием Владимир сторонился товарищей, старался избежать всяких разговоров и расспросов.

Подумать только, как любил он раньше комсомольские собрания, как хорошо себя чувствовал на них! Еще бы — ведь тогда он наравне со всеми обсуждал все вопросы, оценивал и осуждал проступки других, а теперь вот он сам — предмет обсуждения, мишень для взглядов — сочувственных, равнодушных или осуждающих.

На собрание Владимир пришел к самому началу. Ему не хотелось встречаться с Борисом, который непременно стал бы выражать ему сочувствие, а Владимир боялся услышать в его тоне превосходство и этакое снисходительное покровительство, на которые Борис так легко всегда сбивался.

Борис все же встретил Владимира в самых дверях зала — ждал, что ли? — и дружески взял под руку.

— Пойдем сядем вместе.

Из-за стола президиума поднялся Суббоцкий и сообщил, что на собрание не явился один человек.

— Впрочем, прошу извинить, явка стопроцентная, — поправился он, увидев шедшую по проходу между рядами молодую полную женщину. Это была Махонина, та самая, о которой Борис когда-то говорил с Симочкой. Она, как всегда, была в форменном костюме, с огромным кольтом на поясе. Оружие, казалось, приросло к ее монументальному боку. У Бориса от сдержанного хохотка дрогнули ноздри, когда он узнал тот самый уникальный браунинг, который был ему вручен в первый день прихода в МУР. Махонина прошла вперед, как ледокол, оставляя за собой усмешки собравшихся, особенно девчат, группировавшихся вокруг Симочки.

Владимир оглядел зал. Здесь собралась комсомолия уже вполне зрелая — двадцати-двадцати четырех лет.