Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

Владимир еще раз вышел к трибуне. Решительно тряхнув своей белокурой головой, он заговорил твердо и искренне:

— Если какой-нибудь честный человек по ошибке или по своей вине попадет под следствие — для него это будет хорошим уроком на всю жизнь. Он никогда не забудет ни допросов, ни арестантской машины, ни камеры. Так и я никогда не забуду сегодняшнего собрания. Аля Финикова мне нравится. Даже больше, я… — Владимир остановился и не смог продолжить фразу, начал о другом: — Я не считал и не считаю ее виноватой. Но я не подумал о том, как знакомство с ней будет выглядеть в глазах моих же осодмильцев. Ведь я для них пример. Если мне надо сейчас сделать выбор, так я уже его сделал. Работа в МУРе для меня дороже всего, дороже личного счастья. Я не буду встречаться с Финиковой, даю слово.

— Пока не надо. А будущее покажет, — с ударением на «пока» мягко сказал Клотовский.

После выступления Владимира все стало для всех очень ясным и простым. Осминину решили никакого наказания не давать, ограничиться обсуждением. Кое-кто не очень был доволен таким оборотом дела, но большинство есть большинство!

Когда после собрания Владимир и Борис последними вышли из подъезда, у здания еще задержалась группа ребят, ждавших машину. Это были те, кто жили далеко, в пригородах, их обычно в позднее время развозили по вокзалам.

— Поедем ко мне! — предложил Владимир.

Борис представил себе холодный, дачного типа домик, необходимость растапливать печку и поежился.

— Нет, я лучше домой, к родителям, у них, по крайней мере, тепло.

— Да ведь завтра выходной, можно встать попозже.

Глянув на печальное лицо товарища, Борис не смог ему отказать. Подошла машина — крытый грузовичок с досками, положенными поперек кузова. Ребята весело рассаживались, каждый старался переброситься словцом с Осмининым, словно желая подчеркнуть, что ничего не произошло, все обстоит так, как надо. Даже Суббоцкий не сел, как обычно, в кабину, а забрался вместе со всеми наверх. Но Владимир с трудом заставлял себя поддерживать непринужденный, шутливый разговор. Мыслями он все еще был на собрании. Именно сейчас, как это часто бывает, пришли ему в голову настоящие, убедительные слова. Очень тягостно было думать, что теперь его имя долго будет связываться с этим случаем, чего доброго, не раз будет фигурировать в качестве назидательного примера другим.

Борис и Владимир сели в последний поезд, идущий в нужном направлении. Это был состав, который тянул паровичок, зовущийся «максимкой». В памяти людей старшего поколения это ласковое имя вызывало представление о промозглых вокзалах, о сутками стоящих на станциях эшелонах, о крепком запахе карболки. Теперь такие поезда ходили только на небольшие расстояния и назывались местными. Поскольку тащились они еле-еле, то пассажиры, даже ехавшие всего километров на тридцать, опускали полки и ложились спать, порой проезжая нужную им станцию.

Поплыли мимо окон станционные фонари, запостукивали колеса, Борису и Владимиру невольно вспомнилась недавняя совместная поездка по делу Чивакина.

Верхоланцев ждал, когда заговорит Владимир, а тот молчал. Так, молча, доехали они до маленькой станции, где нужно прыгнуть вниз с метровой высоты ступеньки. Под ногами мягко чавкнула сырая насыпь. Тьма кругом кромешная — единственный фонарный столб с тускло мерцающей лампочкой делал окружающую тьму еще более густой. Шли на ощупь, пока не услышали радостный лай собаки.

— Это Налет всегда меня чует, — усмехнулся Осминин. — Ты иди осторожно вдоль стены, как бы он тебя не хватанул.

В комнате слабо горела керосиновая лампа с прикрученным почти до отказа фитилем. На столе, прикрытые подушкой, стояли чайник и кастрюлька.

— Садись, — Владимир подвинул табуретку. — Видишь, мать каждый день вот так оставляет еду, а приезжаю я раз в неделю. Ешь давай, на меня не обращай внимания. Мне сегодня что-то не хочется.

— А я тоже не хочу, — ответил Борис. — Я привык ложиться без ужина. Оставим селедочку на завтрак…

Владимир уступил другу свою постель, сам лег на диване. Двигался он очень осторожно, стараясь не шуметь — в соседней комнате спали родители. «Разговор, видно, не состоится», — подумал Борис, укладываясь. Но сон куда-то пропал, совсем перестала одолевать дремота. Борис долго вглядывался в то место, где белела рубашка товарища, которого он мысленно видел облокотившимся на подушку.

— Не спишь? — шепнул он.

— Да где уж заснуть! Все, знаешь, на собрании выступаю, — хотел пошутить Владимир, но получилось грустно. Он немножко подождал ответной реплики — ее не было. Поощренный молчанием, он снова заговорил, сначала шепотом, постепенно переходя чуть ли не на полный голос.

— Ведь я впервые встретил такую девушку. Показалось, что именно об этой Але я и мечтал все время, именно ее и представлял, когда с тобой спорил… И просто-удивительное дело — ведь если бы я ее повстречал тогда, когда работал на заводе, то и в голову никому бы не пришло, что она мне не пара. Преспокойно бы мог жениться на ней, и все бы меня поздравляли. А теперь — что получилось! Не успел найти, как приходится терять. Знал бы ты, какая она славная!

— Слушай, так, может, тебе тогда стоит уйти из МУРа — и построить свою личную жизнь, как хочется?

— Никогда! Как ты мог до этого додуматься? Ты что думаешь — я нашей работе меньше предан, чем ты? Нет уж! Клотовский и ребята правы. Если она настоящий человек, то подождет, поймет меня. Я позвоню ей и все расскажу начистоту.

Проснулся Борис от тихого прикосновения к своему плечу. У кровати стоял Владимир.

— Который час? — встрепенулся Верхоланцев.

— Да уж десятый… Пора завтракать. Слышишь, как пахнет? Пойдем умываться.

В доме, действительно, пахло пирогами.

— Да сапоги не надевай, тут близко. На вот тебе шлепанцы.

Борис встал, сунул ноги в предложенные ему домашние туфли и рассмеялся.

— Ты чего? — удивился Владимир.

— Да так, случай один смешной вспомнился. Знаешь у нас Лугина? Урынаев его малохольным зовет. Как-то, ну давно еще, когда с формой совсем плохо было, ему все выдали по форме, а сапог не дали. Он оделся чин чином, гимнастерочка, портупея, а на ногах — лапти. Прямо на носки их напялил.

— А лапти-то где взял?

— Да тут же, в гардеробной. Видно, еще от старых времен остались, от сыскной полиции. А тут его к Ножницкому вызывают. Он в таком виде и заявился. Тот и глазом не моргнул, спокойненько так скомандовал: «За ношение смешанной одежды на гауптвахту — кругом марш!»

Владимир расхохотался.

— Когда это было?

— Да я тебе говорю — давно, еще до моего поступления.

Друзья прошли в сени, погремели там по очереди рукомойником и отправились, как выразился Осминин, —