Зарубежный детектив 2026-15 - Салли Эндрю

«прости». Хотя и непонятно, за что именно. Дело только было в том, что если она не сказала этого сейчас, то уже никогда не скажет. Я даже репетировала эту фразу в уме. Начать было легко, но закончить не получалось: «Прости, что я…»

А все потому, что другая Джейн, сделанная из бетона, становилась все жестче и жестче, холоднее и холоднее, не позволяя размякшей Джейн закончить фразу. И та ничего не могла с этим поделать.

В итоге кирпичная стена росла и росла с каждым дурацким моментом упрямства.

Все это время мамина швейная машинка стрекотала без остановки, как будто у нее был свой разум и она понимала, насколько этот звук неприятен чужим ушам. Как будто смеялась надо мной или ухмылялась, как регистраторша Тина.

Я пыталась мысленно отгородиться от стрекота, сосредоточиться на вдевании нити и протаскивании иглы, следила за тем, чтобы стежки получались ровными, незаметными, идеальными. Если будет получаться, надеялась я, мама, возможно, перестанет считать меня позором семьи. Увы, как бы идеально я ни шила, это не играло никакой роли. Всякий раз, когда я заканчивала обметку края, замену пуговиц или штопку прорехи и передавала вещь маме, она рассматривала ее так, словно старалась найти изъян, затем морщилась, фыркала, вешала ее в шкаф и садилась обратно за машинку. И все это не проронив ни слова.

Тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р…

Я брала следующее платье, требующее обметки, вдевала нитку в иголку, протыкала ей ткань, вытягивала.

Тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р…

Иголка туда, иголка обратно.

Кирпич за чертовым кирпичом.

Все было неправильно. Непрерывный шум машинки, бесконечная гора одежды, пальцы Тины в резиновых перчатках, лягушечья икра, отвращение доктора Ланкастера. Но больше всего – зашитые губы матери. С таким же успехом она могла бы вывесить на входной двери щит: «Мне стыдно за свою дочь».

Тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р…

Громкий стук в дверь. Мама резко обернулась и зыркнула на меня, быстро приложив указательный палец к губам, а взмахом другой руки подав знак, чтобы я удалилась в свою комнату.

Когда я закрыла за собой дверь, она вышла в прихожую.

– Доброе утро, миссис Уортингтон. Как дела? Заходите, заходите… Ваше платье готово.

По звуку ее голоса я поняла, что мать говорит с улыбкой, заготовленной для клиентов, особенно богатых.

Сидя на кровати и дыша все чаще и чаще, я прислушивалась к их дурацкому трепу. Меня бесило, насколько обходительно мать относилась к клиентам, даже к тем, кого она не любила. «Они платят по счету, – всегда говорила она, – поэтому заказывают музыку». Все равно противно. Точно так же мама вела себя с доктором Ланкастером.

– Я как раз собиралась заваривать чай. Хотите чашечку?

Чай, ореховое печенье, глупая болтовня.

Когда за миссис Уортингтон наконец закрылась дверь, я вяло вернулась в гостиную. Мама уже сидела за швейной машинкой – тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р – и не удостоила меня даже взглядом. Я взяла платье, над которым работала, тоже стараясь на нее не смотреть.

В тот день мне приходилось прятаться в своей спальне еще три раза. И потом каждый день одно и то же: клиенты приходили и просили укоротить юбку, пришить недостающие пуговицы, вставить новую молнию в брюки, починить кружевную кайму на скатерти, заштопать дыру в одеяле, блузке, платье, занавеске, рубашке, шляпе, жакете, нижней юбке…

Приходившие никогда не говорили «пожалуйста» или «спасибо». В лучшем случае иногда бросали: «У вас хорошие способности к рукоделию, миссис Макэвой». А миссис Уайтхолл даже заявила: «Слава богу, что вы такая умелая швея. Я бы не смогла заниматься столь нудной и скучной работой».

На любые высокомерные и пошлые высказывания мать неизменно отвечала: «Да, миссис Купер», «Нет, миссис Нильсен», «Все будет в наилучшем виде, миссис Леонард». У меня кровь кипела в жилах, особенно когда приходилось торчать в своей комнате, лишь бы мама не умерла от стыда.

И так день за днем. Мама играет в молчанку, я прячусь в спальне. Вечное, непрерывное, бесконечное «тр-р-р» швейной машинки.

На четвертый день, как только мама нажала на педаль и снова застрекотала машинка, треск ввинтился в мои уши и череп с такой силой, что я поняла: моя голова сейчас взорвется и тысячи мелких осколков черепа и серых комочков мозгового вещества разлетятся по комнате и заляпают все вокруг. Маме придется собирать их с наваленных повсюду куч одежды и из маленьких коробочек с булавками, иглами, нитками, молниями, наперстками, пуговицами, кнопками, ножничками для распарывания, нитковдевателями, английскими булавками, мелками, сантиметрами, портновскими ножницами, булавочными подушками и тысячами других мерзких инструментов ее ремесла. Весь дом был набит чужеродными предметами и пронизан треском, на который я прежде не обращала внимания.

Я застыла, на мгновение забыв о платье на коленях. Собрав все кусочки моих мозгов и черепной коробки, мама, понятное дело, начнет по одному скреплять их вместе, поворачивая мою голову так и сяк под прижимной лапкой машинки, словно пришивая мудреный карман к брюкам. Но, как только она нажмет на педаль и машинка застрекочет, мой мозг опять взорвется. Ей придется собирать кусочки по-новому. Ясное дело, она захочет опять их соединить – на этот раз вручную, втыкая и вытаскивая иглу, втыкая и вытаскивая, укалывая мой мозг снова и снова, и каждое рьяное протаскивание нитки я буду ощущать как движение червя, пожирающего мои мозги. Отрезав нить, она пробормочет фразу, которую всегда произносит, заканчивая трудную работу: «Ну вот, теперь долго будет держаться…»

Но она ошибается. Потому что, если я не выберусь отсюда и машинка будет по-прежнему стрекотать, моя голова будет день за днем взрываться, и, сколько бы раз мама ни пришивала ее обратно, она опять будет разлетаться на куски, отчего я в конце концов сойду с ума.

А ведь с начала моего заточения прошло всего четыре дня.

Мэрилин

1961 год

Все уже закончили пить чай, а Нора-Сара Тейлор так и не появилась. Мэрилин стояла в очереди, растянувшейся от столовой до фойе. У основания лестницы, ведущей в спальные покои, возле трех тележек со стаканами молока ждала сестра Чэпмен с палкой. Девушки по очереди подходили к ней, и она пальцами в резиновых перчатках опускала в протянутую ладонь пурпурную таблетку. Девушки совали таблетку в рот и запивали молоком, до конца осушая стакан, затем открывали рот, высовывали язык и поднимались по лестнице в спальню.

Заведующая четко объяснила, что ежевечернее глотание таблетки – еще одно правило, которое положено неукоснительно соблюдать, и кивком указала на окно. Мэрилин с ужасом увидела заросшее сорняками кладбище.

– На каждом надгробии