Зарубежный детектив 2026-15 - Салли Эндрю

Начала давиться.

Она вспомнила шепот сестры Чэпмен: «А эта твоя» – и засунула пальцы глубже. Наконец желудок сократился и выбросил наружу поток рвоты.

Вернувшись в спальню, Мэрилин вытерла губы ночнушкой и сунула ее обратно в ящик. Утром кто-нибудь найдет ночную рубашку во время обыска, она задубеет от высохшей рвоты и станет розоватой от остатков таблетки. Было бы здорово, если б ее нашла сестра Чэпмен.

Сев на кровать, Мэрилин заставила себя медленно досчитать до трех тысяч шестисот, поднимаясь и потягиваясь каждые шестьдесят секунд.

Ровно час.

Другие девушки наверняка уже спят.

Но для верности она решила отсчитать еще один час.

Даже считая, Мэрилин не могла перестать думать о Норе-Саре Тейлор, о том, с каким злорадством шипел пресс, поймавший живую добычу, и о поднятой вверх распухшей багровой руке.

Два часа.

Пора.

Мэрилин нащупала под кроватью резиновые сапоги, вытащила их и накинула на плечи одеяло. В непроницаемой темноте осторожно подошла к двери и медленно нажала на ручку. Задержав ее в нажатом положении, немного подождала, сосчитала до двадцати. Тихо.

Приоткрыла дверь на пару сантиметров, подождала, сосчитала до пятидесяти. Тихо.

Открыла дверь шире, вышла в темный коридор и аккуратно закрыла за собой дверь.

Выставив руки вперед, пересекла коридор и ухватилась за перила, чтобы на ощупь найти поворот лестницы на верхней площадке.

Спустившись по лестнице и боясь дышать, ступила на мощенный плиткой пол фойе. Темно, хоть глаз выколи, поэтому она прошла по стенке к столовой, к спуску в прачечную и, миновав их, – к парадной двери.

Уверившись, что скоро окажется на улице, на пути к свободе, Мэрилин затрепетала от предвкушения.

У парадной двери она положила ладонь на круглую ручку и медленно повернула ее, опасаясь, что дверь вдруг закричит: «Она пытается сбежать!» – и сестра Чэпмен с палкой выскочит из потайного укрытия, чтобы превратить руку, коснувшуюся входной двери, в дрожащее красное месиво, как у Норы.

А может быть, парадная дверь и вместе с ней дверь черного входа просто окажутся запертыми, отрезав все пути для побега…

Ручка повернулась, в фойе даже проник блеклый лунный свет.

Вот и всё. Побег удался. Через несколько часов она будет дома.

Элеонора

1973 год

Здесь похоронен

безымянный ребенок Дженнифер О’Коннелл

14/08/59 – 14/08/59

Потерянное дитя Хэрроуфорд-Холла

Покойся с миром

Элеонора дрожала и охала, не находя себе места от уличного холода. Когда она опустилась на колени, чтобы раздвинуть высокую траву и прочитать надпись на могильной плите, капли дождя попали на затылок и скатились за шиворот.

Ожье констатировал очевидное:

– Могил здесь сотни, и все заросли сорняками.

Встав, Элеонора указала на макушку холма.

– Давайте проверим вон там. Надо найти самые свежие.

Тяжело ступая, они поднялись на холм. Элеонора, проклиная дождь и холод, от которого сводило зубы и спину, насчитала двадцать три ряда надгробий. Первый надгробный камень в последнем ряду возвещал: «Филиппа Уитт, ребенок Элоизы Уитт, родился и умер 12 июня 1973 года».

Везде одно и то же – дети, родившиеся и умершие в тот же день. Некоторые со своими именами, большинство – с именем и фамилией матери.

Элеонора перевела взгляд на дальний конец ряда могил и быстро подсчитала в уме:

– На кладбище похоронено около шестисот детей.

Ожье пролистал назад несколько страниц блокнота.

– Хэрроуфорд открылся в июле пятьдесят девятого года; значит, всего…

– С тех пор прошло примерно семьсот недель, то есть практически каждую неделю по мертвому ребенку. Сколько спален мы осмотрели?

Ожье проверил записи.

– Сорок восемь, босс.

– Ну что ж, я не эксперт в этой области, но можно предположить, что девушки поступали сюда где-то на четвертом месяце, так что…

Ожье перебил ее, прочитав запись в блокноте:

– Вообще-то их привозили с любым сроком – начиная с четвертого месяца и кончая девятым.

– Хорошо. Значит, здесь почти в любое время находились сорок восемь девушек. Допустим, каждую неделю рождались четверо-пятеро детей. Надо проверить, но выглядит допустимо. Если я права, то уровень смертности среди здешних детей составлял почти двадцать процентов. – Элеонора обернулась и посмотрела на массивное здание по другую сторону забора. – Как только я увидела эти ворота из новеллы Эдгара Аллана По, сразу почуяла: здесь что-то не в порядке. Теперь ясно что.

– Дети ведь всегда умирали, не так ли? – спросил Ожье, наклонившись над блокнотом, чтобы его не намочило дождем.

Элеонора окончила курс «Инфантицид и неонатицид» чуть больше года назад, но навсегда запомнила, как лектор втолковывал: «Некоторые дети умирают независимо от степени порядочности или безнадежности родителей». А именно около 1, 7 процента детей. После окончания Второй мировой войны, во время которой этот показатель был почти вдвое выше, он постоянно снижался.

– Сейчас на дворе семидесятые годы двадцатого века, Ожье, а не каменный век. В наше время умирает только каждый шестидесятый ребенок или около того.

Пока Ожье записывал, Элеонора посмотрела на могилку Филиппы, затем на бесконечные ряды всеми забытых и заросших сорняками серых надгробных плит. Из закутков памяти неожиданно выскочило слово, которое она не слышала с момента окончания курса.

– Талидомид.

– Что вы сказали, босс?

Она посмотрела на Ожье.

– Талидомид. Это лекарство давали беременным женщинам, чтобы их не тошнило по утрам. Их не тошнило, но многие дети из-за него рождались без рук или без ног, с сильными дефектами или вообще мертвыми.

– Вы думаете, все они умерли от этого? – Ожье неопределенно обвел рукой кладбище.

Элеонора покачала головой.

– Не знаю. Многовато даже для талидомида. – Она замолчала. В голове шевелилась еще одна мысль – нелепая. Преподаватель курса шокировал ее, рассказывая о причинах, времени и способах убийства младенцев, перечисляя подробности – одну печальнее другой. – Для детей с видимыми дефектами, я думаю, трудно было находить приемных родителей.

– Ух ты! – Ожье перестал писать. – Вы хотите сказать, что они убивали детей, потому что их никто не хотел брать?

Элеонора посмотрела на здание, где родились все эти младенцы, – громадное, холодное, зловещее. В нем были спальни для беременных девушек, камера пыток под названием «родильный зал», комната, куда приходили супружеские пары за усыновленным ребенком, – но не было ни детской комнаты, ни палаты по уходу за новорожденными. По сути, единственным свидетельством того, что ребенок вообще появлялся на свет в этом месте, служила эмалированная детская колыбель в углу родильного зала. Значит, приемные родители забирали детей, когда им было всего несколько часов от роду. А