Храмы веселья - Кейт Аткинсон

* * *

– Надеюсь, вы не в самоволке, инспектор, – сказала Гвендолен, забираясь на пассажирское сиденье.

– Совсем наоборот, – ответил он. – Я сказал в участке, что буду отсутствовать до конца дня по полицейским делам.

– Значит, я – полицейское дело?

– Именно так. Вы информатор, мисс Келлинг.

Гвендолен почувствовала, что ее коробит от этого слова. Оно наводит на мысли о доносах. Даже о наветах. И все же ничего не поделаешь, инспектор прав.

– Во имя высшего блага, – успокоил он ее, хотя и довольно напыщенно, по мнению Гвендолен. Казалось, его постоянно беспокоила мысль, что Кокеры каким-то образом совратят ее на откровенный грех. Возможно, он религиозен? Может, в этом все дело? Или он – Робеспьер, сражающийся за чистоту революции?

Нелли Кокер была для Фробишера bête noire[105], а может, белым китом, которого он решил преследовать до самой смерти. Стоит ли она и впрямь того, чтобы ее гарпунить? Она развратила полицейский участок на Боу-стрит, сказал он. Она развращает всех, кого касается. «Только не меня», – весело заверила его Гвендолен.

На этот раз они встретились на Кингз-Кросс, – возможно, в конце концов они переберут все основные лондонские вокзалы. Фробишер подъехал на стоянку для такси, не глуша мотор, и Гвендолен запрыгнула на пассажирское сиденье.

– О боже, у вас собака! – Гвендолен не сразу заметила пса – тот притаился на заднем сиденье, ожидая, когда его заметят. Теперь он сел и с надеждой посмотрел на Гвендолен. Та наклонилась и почесала его за ухом. – Какой милый малыш. Что за порода? Фокстерьер?

Фробишер оглянулся через плечо и вопросительно посмотрел на пса. Пес вроде бы ответил таким же взглядом.

– Я не думаю, что он какой-то определенной породы, скорее дворняга, – сказал инспектор.

То, что у Фробишера есть собака, добавило ему глубины в глазах Гвендолен. Он не производил впечатления собаковладельца. Она вспомнила немецкую овчарку, которая была с Нивеном в день их первой встречи. Казалось, та отражала характер своего хозяина, как это часто бывает у собак. Она решила, что Фробишер совсем не похож на маленького милого терьера.

– Как его зовут?

Фробишер ответил не сразу. Неужели он не знает имени собственной собаки?

– Пьеро, – сказал он наконец, словно придумав это на ходу.

– Пьеро? – удивилась Гвендолен. – Он не похож на Пьеро. Мне кажется, он скорее Гвоздик, Клякса или Огурчик.

– Не я его так назвал, – сказал Фробишер и, прежде чем она успела спросить, кто же тогда, продолжил: – Надо ехать. На нас надвигается разгневанный таксист. Кажется, мы заняли его место.

* * *

Фробишер составил список мест, куда можно было бы поехать на его новом автомобиле, но, забравшись в машину, Гвендолен сказала:

– Инспектор, я подумала – может, съездим в Оксфорд? Это не слишком далеко для вас?

– Оксфорд? – Он удивился. – Нисколько. Город дремлющих шпилей[106]. Оксфорд так Оксфорд.

Он все еще искрится, отметила она. (Продолжай в том же духе, Фробишер!)

Путь на запад от города в равной степени захватывал и пугал. Фробишер оказался склонен к лихачеству, но при этом, похоже, никогда не обучался водить и имел весьма смутное представление о том, как устроен автомобиль. Почти все время, пока они ехали через Чилтернские холмы, Гвендолен мрачно цеплялась за сиденье автомобильчика. («Максимальная скорость сорок миль в час, мисс Келлинг!») Трудно было не сравнивать водительские навыки Фробишера и Нивена, который управлял прекрасным, экстравагантным автомобилем с такой непринужденной легкостью. Нивен явно вошел в эпоху автомобилей и освоился, а Фробишер – нет.

Гвендолен также не могла не сравнивать свои чувства с тем, что испытывала бы, сидя рядом с Нивеном в «испано-сюизе» и пролетая через милые тихие деревушки. А что ждало бы в конце пути? С Фробишером это будет чай и экскурсия по колледжам; с Нивеном, подозревала она, было бы нечто совершенно иное.

Фробишер довольно робко назначил ее штурманом, вручив карту автомобильных дорог Великобритании, составленную Ассоциацией автомобилистов (и опубликованную, как заметила Гвендолен, ее старым знакомым Бартоломью).

– Когда-то я была гёрл-гайдом, – успокоила она инспектора. – Может, у меня и нет чувства направления, но карту я читать умею.

Они остановились пообедать в Амершеме – приличные мясные пироги и пинтовые кружки сидра в саду, под открытым небом. Собака сидела у их ног и была вознаграждена сосиской с кухни паба.

После обеда они отправились на прогулку по полям, любуясь деревьями в юной листве и упитанными ягнятами. Собаку держали на веревке, чтобы она не пугала ягнят. Когда опасность миновала, пса отвязали, и он ринулся, как выпущенный на свободу узник. Он не просто бегал, но безостановочно катался по траве в приступе возбуждения.

– Он городской пес, – сказал Фробишер. – Как и я теперь.

– Я думаю, из меня вышла бы очень хорошая деревенская жительница, – сказала Гвендолен.

Может быть, подумала она, ее будущая жизнь должна протекать не в Йорке и даже не в Лондоне, а где-нибудь в густой зелени сельской местности. Соломенная крыша набекрень, куры пасутся на обочине проселочной дороги. Шест для фасоли, увитый вьюнком с алыми цветами, и пьянящий аромат желтофиолей на клумбах. Колышущиеся поля, рощи, тенистые леса, и через них бегут журчащие ручьи с чистой сладкой водой. Гвендолен совсем увлеклась этой буколической идиллией. При некотором напряжении ей почти удалось представить Фробишера в хижине с ветхой соломенной крышей, но Нивен решительно не желал туда. Даже в садовую калитку не проходил. Хватит уже сравнивать их, упрекнула она себя. Фробишер никогда не выигрывал в этом сравнении, хотя на самом деле должен был бы.

Он удивил ее, признавшись, что и впрямь когда-то жил в деревне – сын шропширского фермера, – и Гвендолен процитировала: «Блеснули упряжью на повороте», а он сказал: «Эдвард Томас»[107], и она подумала: «О, как хорошо, он знает Эдварда Томаса». Ни он, ни она не стали цитировать следующую строчку, в которой говорилось о влюбленных, исчезающих в лесу, да и стихотворение было не о влюбленных, а о войне и ее потерях, поэтому они поговорили о Томасе, о том, каким прекрасным поэтом он был («Элегическим, – сказал Фробишер, – что неудивительно») и каким еще более прекрасным поэтом мог бы стать, если бы его не убили под Аррасом.

К машине оба возвращались мрачные, но это настроение забылось в усилиях, необходимых, чтобы завести «остин» после того, как он постоял. Казалось, это необычайно сложный процесс.

– Я еще не навострился, – извинился Фробишер, передавая ей руководство по эксплуатации автомобиля («моя Библия на данный момент»).

«В ваших интересах –