Современный зарубежный детектив-19. Компиляция. Книги 1-20 - Марк Биллингхэм

Ему становится ясно, что он тут единственный, кто знает, что уронил пуговицу. Что-то в этом откровении утешает мальчика, словно он нашел тихую и безопасную гавань вдали ото всех, даже от отца, матери, старшего брата и холодного тела младшего – их малыша в гробу перед ними. Мальчик оглядывает море мрачных, твердых деревенских лиц и чувствует, что страх чуть отступает.

Порой мы приходим, порой уходим.

После смерти Кайла я постепенно становился все более угрюмым и замкнутым. Сначала в моем горе не было ничего, что могло бы отделить меня от Адама и родителей (а если и было, никто из родных не мог бы этого заметить – не в том состоянии духа). Не то чтобы мать и отец утонули в собственном горе или отдалились от нас после смерти Кайла – просто они оба, всегда добродушные и готовые прийти на помощь, не имели достаточно жизненных сил, чтобы выполнять функции родителей, как раньше.

Маленький дуплекс в Истпорте замкнулся от мира, как что-то темное и погрузившееся в спячку… а может, как труп в могиле. Между оставшимися членами семьи Глазго образовалась трещина – слишком огромная, чтобы закрыться, когда ее обнаружили.

Мама, щедрая и душевная, не представлявшая жизни за пределами брака и дома, как и поколения женщин до нее, ударилась в религию. Каждое воскресенье она тащила меня в церковь Святого Нонната, и мы сидели на скамье, пропахшей «Пайн-Сол»[119], слушая, как священник разглагольствует с кафедры о Господней славе. Походы в Дом Божий длились чуть больше года. Не знаю, утешили ли они маму. Меня – точно нет, хотя не уверен, что они вообще должны были помочь. Я принимал их как своего рода покаяние за роль, которую сыграл в смерти Кайла, но никогда не говорил ей об этом.

Отец, прежде человек пугающей силы, настоящий великан, съеживался день ото дня, словно внутри него что-то сломалось или отказал какой-то жизненно важный орган. Он все больше напоминал мне ржавые старые машины на бетонных глыбах, вокруг которых росли только бесцветные сорняки. После смерти Кайла отец пристрастился к алкоголю и продолжал безбожно гробить себя, пока много лет спустя его не добил рак простаты.

В последние годы его жизни образ человека, некогда бывшего спортсменом и обладавшего ровным нравом, строгого, но сострадательного, хорошего мужа и отца – развалился на куски. Он превратился в пятно – в тень мужчины, сгорбившуюся в кресле перед телевизором; на полу поблизости – бутылка виски; пустой взгляд обитателя психушки.

Адам стал для меня просто незнакомцем – еще одним соседским мальчишкой, которого я не знаю, только замечаю иногда на школьной площадке. Незнакомцем, чья комната напротив моей.

На краткое время моими темными, злыми тайнами были птенцы, задушенные в гнезде за сараем, и муравьи, которых я лепил на куски липкой ленты, глядя, как они дергаются и наконец замирают.

А еще была маленькая коричневая лягушка, выпрыгнувшая из грязной лужи на улице после жестокой бури, повалившей деревья и телефонные столбы в нашем районе. Я поймал ее и, сжав в ладонях, унес за сарай на заднем дворе. Я сидел на поленнице часами, пока маленькая тварь трепыхалась в моих руках.

Когда я наконец раскрыл ладони и отпустил лягушку, упрыгавшую в подлесок, по щекам текли слезы. Моя ужасная власть над зверушками нашего района подошла к концу… и оставила по себе острое чувство вины.

Теперь я стал дерганым и нервным – проблемой не только для себя, но и для окружающих. Все ожидали, что я попаду в тюрьму, и наверняка я заслуживал ее в определенные периоды жизни, но до этого так и не дошло. По словам одного из моих психотерапевтов, меня «несло потоком неопределенности» – я постоянно менялся. Думал о метаморфозе шелковичных червей в бабочек и о жирных, склизких коконах, извергавших фосфоресцирующую зеленую дрянь в фильме «Гремлины».

Я боялся, что мстительный дух Кайла вернется из могилы. Накануне первого его посмертного дня рождения я уверил себя: он явится за мной. Той ночью уснуть мне не удалось. Я был слишком взвинчен и сидел в кровати, пытаясь уловить шлепки босых ног в коридоре и журчание воды, стекающей с его одежды. Он войдет в мою комнату – пробитая голова смята, кожа богомерзкого зеленого цвета, как плесень на хлебе, – и уставится на меня не глазами, но черными, мертвыми ямами, струящими грязные потеки по разлагающемуся лицу.

Обвиняюще ткнет в меня пальцем, стоя в дверном проеме в луже темной воды. Ты сделал это со мной, скажет он. Ты сделал это со мной, Трэвис. Старший брат, ты должен был защищать меня, а вместо этого убил. А теперь я заберу тебя с собой под воду, и ты упадешь на дно и разобьешься на сотню осколков.

Я думал: ты сделал это со мной. Когда убиваешь брата, вместе с ним умирает и часть тебя.

Я начал запирать дверь комнаты на ночь. Никто не обратил внимания и ничего не сказал. Когда отец выбирался ночью из постели и пьяно брел в ванную, дыхание замирало у меня в горле, а кожа покрывалась пленкой холодного пота: я был уверен, что это Кайл идет ко мне. А затем я слышал звук воды в туалете и понимал, что пока в безопасности. Но скоро… скоро…

Мои сны превратились в бредовую воронку калейдоскопа: я тонул в холодной воде, темной, как мертвый космос; висел в воздухе, неспособный упасть и все же терзаемый страхом падения; слушал треск костей, разбивавшихся о твердую, но невидимую поверхность.

В одном повторяющемся кошмаре я бежал по лабиринту из досок; в просветах между рейками и в дырках от сучков брезжила свобода, близкая и недостижимая. Наконец, выбившись из сил, я падал на землю, только чтобы понять: под ногами не твердая почва, а зыбучий песок, дышащий ядовитыми испарениями. Я боролся, но тщетно. Меня медленно тянуло к смерти от удушья, хотя я чувствовал, что дело не в зыбучих песках: на моих лодыжках сомкнулись маленькие руки.

Дом тоже мертвел: удушавшая атмосфера – тревожная, черная, как адская сажа, – грозно нависла над нами.

Когда мне исполнилось восемнадцать и родители больше ничего не могли со мной поделать, я ушел из дома. Дальнейшее мелькает в памяти словно снимки – проступки, которые лучше оставить во тьме. Друзья, которых я завел в тот период, как на подбор казались настоящими выродками – кожаные куртки, винтажные рубашки с широкими воротничками прямиком из семидесятых, татуировки, частично бритые черепа