Современный зарубежный детектив-19. Компиляция. Книги 1-20 - Марк Биллингхэм

было много сосен, закрывавших луну своими тяжелыми зимними накидками, но дальше, ощетинившись, стояли ряды высоких дубов с ветвями голыми и тонкими, словно кости. Отсюда я различал блеск луны на замерзшей поверхности озера.

Я пошел через рощу к воде. Ветер безжалостно вгрызался в каждый дюйм кожи, и я обнял себя, чтобы сохранить тепло. Слезы замерзали на щеках и обжигали их. У края озера – там, где берег постепенно спускался к воде – снега было меньше. Шагнув вперед, я разбил корку наста, и кроссовка на несколько дюймов ушла вниз. Через секунду в нее хлынула ледяная вода, обжигая ногу.

– Дерьмо.

Я вытащил кроссовку из шуги; она хлюпнула, словно всасывая воду. Прислонившись к дереву, чтобы не упасть, я попытался отжать штанину. Ступни уже немели. Впереди открылось озеро; его замерзшая поверхность казалась почти прозрачной. Странное строение вырастало изо льда, млечно-белое в лунном свете. Только теперь я понял, какое же оно огромное… Совершенно точно не камень или утес, а творение рук человеческих.

Оно возвышалось в двадцати ярдах от берега, и мне захотелось получше его разглядеть. Отбросив здравый смысл, я двинулся по тонкому слою снега и шагнул на поверхность замерзшего озера. Шел осторожно, проверяя толщину льда под ногами. На секунду всплыли образы гибели в черной воде, плена подо льдом, попыток вдохнуть, пока легкие содрогаются в спазмах. Я представил, как пытаюсь выплыть – почти в обмороке, бьюсь головой об лед, отчаянно желая вырваться из замерзшего озера и спастись от неминуемой смерти.

Но лед меня держал. Дюйм за дюймом я продвигался вперед, стараясь не отрывать ног ото льда, – скорее скользил, чем шел.

Когда я приблизился, кошмарное строение – десять футов в высоту, четыре в ширину – обрело форму. Огромное, прочное, оно было построено из выцветших досок; сбоку тянулся ступенчатый спуск.

Это была лестница.

Потрясенный, я остановился в нескольких футах от нее.

Лестница поднималась прямо из озера. Ее построили из таких же досок, как и дом. Пятнистые от плесени и инея, они поблекли от непогоды.

Лестница не стояла на льду, но пронзала его, как Джоди заметила вчера из окна спальни. Лед вокруг нее подтаял. Открылась пасть полыньи – четыре или пять дюймов грязной темной воды.

Я шагнул вперед, и моя нога провалилась под лед. Дыхание перехватило, и я услышал всплеск – ступня ушла под воду. Внезапно нога онемела до середины бедра. Я начал падать – вперед и вниз. Сердце сжалось. Инстинктивно я вытянул руки и схватился за выступ лестницы, чтобы не провалиться еще глубже. Держась за ее край, отдышался, а потом вытащил промокшую, онемевшую ногу из озера – и снова оказался на своих двоих.

Холодный ночной воздух сразу же заморозил воду на моей штанине, и тонкая ткань прилипла к ноге, как вторая кожа. Обжигающий холод поднялся по бедру до промежности, и яички снова попытались проделать фокус с исчезновением. Меня трясло.

По неосторожности я потерял равновесие и рухнул на левый бок, ударившись так, что лязгнули зубы. Я услышал, как что-то треснуло – то ли лед, то ли мои кости.

Окурок вылетел изо рта, и я наблюдал, как он, будто в замедленной съемке, кувыркается в воздухе. Почувствовал, как ледяная вода обжигает ребра и руку. Словно во сне, поверхность подо мной сдвинулась: лед треснул и раскалывался на части.

Выплюнув поток ругательств, я быстро перевернулся на спину, отдаляясь от расширявшегося разлома. Даже перекатываясь, я слышал, как ломался лед – так трещит костер.

Я продолжал катиться, пока инстинктивно не почувствовал, что опасности нет. Остановился. Глаза были закрыты, хотя я не помнил, что зажмурился. Дыхание с присвистом вырывалось из сжавшегося горла.

Затем непонятно отчего меня разобрал смех.

Я гребаный идиот.

Перекатившись набок, я, все еще содрогаясь от смеха, пополз к берегу. Добрался до ветки, нависшей над озером, и схватился за нее. Наконец обретя опору, я поднялся и сошел с замерзшего озера на твердую почву. Хотя рядом никого не было, чувствовал я себя крайне глупо.

Впереди среди деревьев хрустнула ветка.

Я замер. Снова показалось, что кто-то движется в сплетении сосновых лап, но точно сказать было нельзя.

– Эй! – позвал я дрожащим голосом. – Есть здесь кто-нибудь? Если да, от помощи я не откажусь.

Никто не ответил. Никто не шевельнулся.

Я уставился в просвет между деревьев, но ничего не увидел. Может, это был олень? Какой-нибудь лесной житель, пробиравшийся через подлесок… Тело онемело от холода, поднимавшегося от омертвевшей левой ноги. Дрожа, я сделал глубокий вдох и стал подниматься по заснеженному берегу, направляясь к дому.

Глава 5

Говорят, что природа не знает смерти: если ты существовал, то все твои части, рассеянные по ветру или сочлененные, пребудут вечно. Густая пыль может покрыть останки истории человека, но не сотрет память.

Представьте большой квадратный зал для собраний с бирюзовым ковром и алебастровыми звукоизолирующими плитками на потолке. Под яркими прожекторами темнеют скамьи красного дерева; на них сидят местные зеваки. В конце зала – большие двойные двери со скошенными медными ручками: сияющими, недавно начищенными.

У задней стены стоит группка серьезных людей, облаченных в одежду, которую они, по своему невежеству, сочли наиболее официальной из всего имеющегося в их гардеробе. Они стоят, переминаясь с ноги на ногу. Набриолиненные волосы мужчин, разделенные странным пробором, прилипли к черепам; на ладонях женщин отпечатались полумесяцы ногтей – там, где они впивались в кожу. Их прически вышли из моды, но они явно не знают об этом, что лишь подчеркивает: они из глуши. Провинциальная родня моей матери собралась в большом городе – родном городе отца – по важному случаю.

На другом конце зала – большое возвышение вроде подиума, сборное и ступенчатое; тиковое дерево в пятнах золотой и серебряной краски недавно покрыто шеллаком. Множество людей сидит на скамейках и стоит у задней стены, сбившись в кучу, словно для тепла, но нас интересуют только четверо из них. Мой отец с пустым взглядом; складки его костюма похожи на тревожные морщины. Мать, совсем не способная сконцентрироваться на происходящем, хотя и глядит не моргая. А еще пара оставшихся сыновей – два подростка. Присмотритесь к угрюмому тринадцатилетнему мальчишке с оттопыренными ушами и нервными руками.

Он, тринадцатилетний, смотрит в глаза отца. Во рту у него пересыхает, и мальчик почти не замечает, что крутит нитку, на которой держится пластиковая пуговка блейзера. Крутит, сжимая черный кругляшок в правой руке – между большим и указательным пальцем. Он